Сны о Хасане. 19 июня 1941 года. Штерн.

19 июня 1941 года. Штерн.

- Это у вас, кажется, называется - в несознанку играть.

- У кого - у вас? Это, может быть, у ВАС так называется. Сознаваться можно только в том, что совершил.

- Ты, сдаётся мне, давеча сам сказал, что допускал много ошибок. Что же это за ошибки?

Майор (Старший! Старший майор!) был спокоен, он справедливо чувствовал себя хозяином положения, он терпеливо ждал ответа, никуда не спешил.

- Прежде всего, их было немало во время испанских событий 1937-1938 годов, - начал Штерн, - будучи там главным военным советником, я не добился радикальной очистки республиканской армии от предательских элементов среди командного состава армии. Провалил наступательные операции в районе Брунете и Теруэля. Не обеспечил разворота промышленности на военные нужды.

- Были у меня и другие ошибки, - продолжил Штерн после паузы, во время которой следователь демонстративно терпеливо ждал, - во время финской кампании я командовал восьмой армией. Разгром восемнадцатой дивизии, которая входила в состав восьмой армии, на моей совести. В те дни, когда ударили пятидесятиградусные морозы, надо было отвести её на заранее подготовленные позиции, а я этого не сделал. И тогда финны ударили по флангу. Участь дивизии была предрешена: погибли более шести тысяч человек. Распылённое использование авиации - тоже моя ошибка.

- Смотря как на это смотреть, - прокомментировал следователь, аккуратно записывая показания в протокол, - одни в этом видят ошибки, которые случаются с каждым командиром, а другие - вражескую работу… А что за личные обиды, о которых вы говорили на предыдущем допросе?

- Их было немало, - вздохнул Штерн, - как известно, перед началом боёв у озера Хасан я был начальником штаба Дальневосточного фронта, а потом командовал корпусом, который разгромил японцев. Когда фронт был ликвидирован, мне доверили Первую отдельную Краснознамённую армию. И вдруг снимают! Я страшно обиделся и считал, что это сделано с подачи заместителей наркома обороны Кулика и Мерецкова, с которыми у меня сложились неприязненные отношения ещё в Испании. А что стоило исключения моего имени из числа руководителей Халхин-Гольской операции! В те дни я возглавлял фронтовое управление, которое осуществляло координацию действий советских и монгольских войск. И вдруг в изданном в 1940 году официальном описании операции я не нахожу своего имени. Как будто я там и не был! Как будто я не получил там Героя Советского союза!

- Ну, хорошо. С личными обидами всё ясно. - Следователь продолжал попытки выжать максимум из разоткровенничавшегося генерала. - А как понимать ваши показания об излишней болтливости?

- Очень просто. В разговорах с сослуживцами я высказывал своё мнение о необоснованности арестов в 1937-1938 годах.

- С кем конкретно? С какими сослуживцами?

- Со многими.

- Почему же вы не говорите ни слова о своей вражеской работе в Красной армии? - Следователь перешёл к главному, сослуживцы подождут.

- А я такой работы не вёл! И выдумывать собственные преступления не буду! Пишите всё, что сами считаете нужным, а я тогда узнаю, в чём моя вина.

Штерн теперь молчал, а следователь исписал мелким почерком ещё целую страницу.

Напишите на каждой странице: с моих слов записано верно. И распишитесь.

Старший майор пододвинул листы протокола к арестанту.

Штерн пробежал глазами по тексту, написанному профессионально разборчивым почерком. Он вычеркнул дописанное следователем после слова «сослуживцами»: «особенно с начальником ВВС генерал-лейтенантом Рычаговым и помощником начальника генштаба по ВВС генерал-лейтенантом Смушкевичем». Так следователь «расшифровал» его слова - «со многими»? А под следующей страницей, целиком посвящённой его «признаниям», написал: «Всё вышеуказанное не соответствует действительности, так как никогда в действительности врагом народа, шпионом и заговорщиком я не был». И расписался.

[На этом сонотека генерала Штерна (хотел написать: к сожалению, но…) обрывается. Началась война, и стало не до экспериментов. Допросы же с пристрастием продолжались. В конце июня на очной ставке Григория Штерна с Яковом Смушкевичем в протоколе допроса были зафиксированы их признательные показания и в заговоре, направленном против советской власти, и в шпионаже в пользу Германии. На другой очной ставке с Мерецковым Штерн «признался», что ещё в 1931 году вместе с будущим маршалом Советского союза стал «участником военного заговора, ставившего задачей изменение государственного строя и поражение Советского союза в предстоящей войне с Германией». Да, в марте-июне 1931 года в составе большой группы советских военачальников Штерн был откомандирован на учёбу в Германию, на специальные курсы оперативного военного искусства Рейхсвера. Но о какой войне с Германией и кто тогда помышлял! И думала ли тогда ещё догитлеровская Германия о войне с Советским союзом? Больше Штерн не делал на протоколах смелых приписок… После Лубянки Штерна перевели в Сухановскую тюрьму. 17 октября 1941 года Штерн вместе с другими узниками тюрьмы в специальном вагоне был этапирован во внутреннюю тюрьму УНКВД по Куйбышевской области в город Куйбышев. Двумя днями раньше в Куйбышев, резервную столицу страны, под угрозой занявших Смоленск и стоящих под Москвой немецких полчищ, вместе с другими органами государственной власти в соответствии с совсекретным Постановлением НКО №801сс от 15 октября 1941 года эвакуировался центральный аппарат НКВД. 18 октября 1941 года на основании заключения следствия №2626 от 17 октября о том, что оно «полагало бы Штерна Григория Михайловича расстрелять», Берия подписал Предписание №2756/Б о высшей мере наказания. 28 октября 1941 года приговор был приведён в исполнение без суда и даже без рассмотрения на Особом совещании при НКВД. 37 человек были расстреляны. Это, в основном, генералы ВВС, артиллерии и ПВО. Среди них - помощник начальника Генштаба НКО по авиации тридцатидевятилетний дважды Герой Советского союза Я.В. Смушкевич, и начальник ПВО, Герой Советского союза Г.М. Штерн.]