Сны о Хасане. 11 августа 1938 г. Штерн.

11 августа 1938 г. Штерн.

Громкий шлепок, как от пощёчины с оттяжкой, всколыхнул покрытую мелкой рябью поверхность озера. Летающая лодка-амфибия проскользила по воде ещё метров сто и остановилась, покачиваясь из стороны в сторону на сигарах поплавков, закреплённых на нижних крыльях. Крылья несколько раз поочерёдно коснулись поверхности, с каждым разом всё менее погружаясь в тягучую озёрную воду. Бязь, наклеенная на крылья и поплавки и покрытая аэролаком, стряхивала с себя капли, отливающие свинцом.

Красные кресты, нанесённые на фюзеляж, а также прозрачный фонарь за кабиной лётчика, указывали на то, что это был санитарный вариант самолёта-разведчика. Сидение рядом с пилотом доверху завалено тюками, очевидно с перевязочными материалами. Надо думать, что и кабина за двумя передними сидениями тоже не пуста.

Это явно был не Р-5Т, знакомый Штерну ещё по Испании. Тот был существенно больших размеров, но одноместным, со специальным шасси, сконструированным так, что вся нижняя часть фюзеляжа была освобождена для размещения бомболюка, чтобы для сбрасывания торпеды или большой бомбы не было помех.

А приводнившийся на озеро восьмиметровый воздушный кораблик сможет забрать только нескольких раненых. Один – в кресло врача, ещё трое – в санитарную кабину. Зато через час-полтора они будут во Владивостоке!

Мотор продолжал работать, и, движимая силой тяги пропеллера, лодка устремилась к восточному берегу Хасана.

Пилот вылез из кабины на крыло и спрыгнул в прибрежную мелину.

Разгрузка заняла немного времени. Сначала на крыло ловко взобрался боец. Другой стоял в воде между берегом и амфибией. Тюки полетели к нему, а затем и на берег, там их подхватывал ещё один боец и укладывал горкой на жухлую береговую траву.

Сложнее, оказалось, загрузить в гидросамолёт тяжелораненого. Его поднесли к самому борту на носилках, а потом уложили, как в гамак, на широкое полотнище, оба конца которого держали санитары, стоящие на крыле. С крыла его переместили в кабину, где, судя по всему, были штатные носилки. Ещё двое раненых с перебинтованными головами, руками, ногами последовали за ним. Четвёртый раненый с забинтованной культёй правой ноги при помощи санитаров также взобрался на крыло, но уже с другой стороны самолёта, и устроился в передней кабине в кресло, рядом с пилотским.

Последним вернулся на своё место лётчик. Двигатель набрал обороты и сто его «лошадей», пробежав стометровку по поверхности озера, подняли крылатую машину в небо. Самолёт взял курс на Владивосток.

Штерн наблюдал за всем этим из амбразуры своего командного пункта. Он отложил бинокль, откинулся на спинку стула, закурил. Телеграфист с двумя лейтенантскими кубиками в петлицах бросил на него тоскливый взгляд, и упёрся глазами в аппарат.

- Кури, лейтенант, - комкор пододвинул к нему только начатую пачку сигарет и спички.

- Что вы, товарищ комкор, я не курю, - зачем-то соврал тот.

- Кури, кури, возьми себе всю пачку. Понятно, снабженцы и здесь оказались не на высоте. Вот противогазов, когда уже не надо, навезли сверх всякой меры, а папирос и махорки привезут после дождичка…

- Спасибо, товарищ комкор, я эту пачку буду показывать своим детям, - он слегка помедлил, соображая, что опять сказал что-то не то, и смущённо добавил: когда женюсь и нарожаю…

- Детям не надо показывать такие вещи. Кури, лейтенант. – Повторил Штерн, встал и вышел из укрытия под накрапывающий дождик.

А мне некому показывать ни сигареты, ни трубку, которую как-то подарил в порыве приязни сам Сталин, ни Ворошиловский новенький штабной транспортир, который тот торжественно вручил, напутствуя во время последней встречи на дальневосточные подвиги. Километры пришлось мерить не на карте, а, часто, ножками, или в седле, или на колёсах…

Детей, не знаю, «нарожаю» ли, для этого надо вести осёдлую жизнь, и не ходить при этом каждый день по лезвию ножа… Дети моих бывших друзей, где они теперь? Да и не «кукух» же я, чтобы подбрасывать их собственной маме.