Сны о Хасане. 31 июля 1938 года, утро. Терёшкин.

31 июля 1938 года, утро. Терёшкин.

Терёшкин очнулся.

На камышинке, склонившейся почти до самого лица, заливалась громкой песней пеночка. Пёрышки на беленьком брюшке её, с буровато-жёлтым налётом на грудке и боках, топорщились и колыхались в такт мелодии. Короткий, несколько приплюснутый с боков, клюв задран вверх. Охристо-белые бровки над бусинками глаз вдохновенно подрагивали.

- Птичка, - безо всякой интонации в голосе произнёс, или, может быть, только попытался произнести, едва шевеля запёкшимися губами, Терешкин.

Он сделал попытку приподняться, но рука, не найдя опоры, провалилась в илистое дно, а голова, разламывая непрочные прутья камыша, на которых она, оказывается, лежала, погрузилась в прохладную воду. Сделав, по инерции, несколько глубоких вдохов, он заглотил солидную порцию озёрной воды, но натренированное тело самопроизвольно сгруппировалось в позу эмбриона, перевернулось спиной кверху и оказалось на плаву.

Пугливая пеночка вспорхнула, но заневоленная камышинка догнала её, и больно стеганула по брюшку. Как и у всякой живой твари в подобной ситуации, у птички рефлекторно сработали, или, наоборот, расслабились, какие-то мышцы, и белая лепёшка шлёпнулась в сантиметре от лейтенанта.

- Эх, птичка, промахнулась, - попытался он прочитать мораль пернатой, но закашлялся, выплёвывая фонтан воды.

Рядом затрещали камыши. Кто-то приближался к нему, громко хлюпая сапогами по воде. Лейтенант достал револьвер и подбородком взвёл курок – левой руки он не чувствовал.

- Товарищ лейтенант, свои, - отделённый Батаршин и комсорг заставы Спесивцев, столь же грязные и окровавленные, как и он, склонили над ним лица.

Батаршин соорудил из плаща и винтовок подобие носилок. Они уложили на эти носилки скрипящего от боли зубами командира, и вброд, проламывая себе проход в зарослях камыша, побрели вдоль берега озера на север, в сторону Безымянной.

С юга, со стороны их заставы, гремели выстрелы.

Вскоре и Заозёрная угостила их изрядной порцией свинца, на ней уже обосновались японские пулемётчики – японцы смяли сопротивление небольшой группы бойцов старшины Шевцова. Ураганный пулемётный огонь буквально косил камыши вокруг. Рядом начали разрываться снаряды – на Заозёрной появились миномёты.

По дороге к ним примкнули ещё трое тяжело раненых пограничника.

Камыши кончились. Впереди, рядом с Безымянной, замелькали какие-то военные в касках.

- Вы лежите и наблюдайте за мной, а я пойду к сопке, если это японцы – брошу в них гранату, а сам застрелюсь из револьвера, а если свои, пришлю их на помощь.

Залегли в камыши, и, взяв на мушки военных, с надеждой наблюдали, как по открытой местности шёл Батаршин. Может – шёл за своей смертью. Но вот он поравнялся с группой солдат и, обессиленный, упал рядом с ними. Сейчас же от группы отделились двое и пошли к пограничникам. Все невольно громко вздохнули, было такое ощущение, что пока шёл Батаршин, они вовсе не дышали.

Подошедшие оказались танкистами, на головах у них оказались не каски, а шлемы. Они помогли раненым добраться до укрытия, где стояли три замаскированных ветками танка.

Под немилосердным огнём противника, сидя на броне у башни танка, пограничники преодолели ещё одно открытое пространство. И тут же танк остановился. Обе его гусеницы, перебитые снарядами, расстелились сзади, как две дорожки, лоснящиеся под струями непрекращающегося дождя.

В этом месте Хасан был в ширину не более шестидесяти метров. Батаршин разорвал на ленты видавшую виды плащ-палатку, связал из них верёвку, и привязал ей, при помощи бойцов, временами теряющего от боли сознание Терёшкина к спине. Где ползком, где вплавь, потащил его через озеро на противоположный берег.