Стихи Бориса Пастернака

Снаружи вьюга мечетсяИ все заносит в лоск.Засыпана газетчицаИ заметен киоск. На нашей долгой бытностиКазалось нам не раз,Что снег идет из скрытностиИ для отвода глаз. Утайщик нераскаянный,Под белой бахромойКак часто вас с окраиныОн разводил домой! Все в белых хлопьях скроется,Залепит снегом взор,На ощупь, как пропоица,Проходит тень во двор. Движения поспешные:Наверное, опятьКому-то что-то грешноеПриходится скрывать.

Будто всем, что видит глаз,До крапивы подзаборной,Перед тем за миг пиласьСладость радуги нагорной. Будто оттого синельИз буфета выгнать нечем,Что в слезах висел туннельИ на поезде ушедшем. В час его прохода стольНа песке перронном людно,Что глядеть с площадок боль,Как на блеск глазури блюдной. Ад кромешный! К одномуГибель солнц, стальных вдобавок,Смотрит с темечек в дымуКружев, гребней и булавок. Плюют семечки, топчаМух, глотают чай, судача,В зале, льющем сообщаС зноем неба свой в придачу. А меж тем, наперекорЧерным каплям пота в скопе,Этой станции средь горНе к лицу названье «Копи». Пусть нельзя сильнее сжать(Горы. Говор. Инородцы),Но и в жар она — свежа,Будто только от колодца. Будто всем, что видит глаз,До крапивы подзаборной,Перед тем за миг пиласьСладость радуги нагорной. Что ж вдыхает красотуВ мленье этих скул и личек? —Мысль, что кажутся ХребтуГоркой крашеных яичек. Это шеломит до слез,Обдает холодной смутой,Веет, ударяет в нос,Снится, чудится кому-то. Кто крестил леса и далИм удушливое имя?Кто весь край предугадал,Встарь пугавши финна ими? Уголь эху завещал:Быть Уралом диким соснам.Уголь дал и уголь взял.Уголь, уголь был их крестным, Целиком пошли в отцаРеки и клыки ущелий,Черной бурею лица,Клиньями столетних елей.

Косую тень зари роднитС косою тенью спин ПродольныйВеликокняжеский РудникИ лес теней у входа в штольню. Закат особенно свиреп,Когда, с задов облив китайцев,Он обдает тенями склеп,Куда они упасть боятся. Когда, цепляясь за краяКамнями выложенной арки,Они волнуются, снуя,Как знаки заклинанья, жарки. На волосок от смерти всякИдущий дальше. Эти группыПоследний отделяет шагОт царства угля — царства трупа. Прощаясь, смотрит рудокопНа солнце, как огнепоклонник.В ближайший миг на этот скопПахнет руда, дохнет покойник. И ночь обступит. Этот ледЕе тоски неописуем!Так страшен, может быть, отлетДуши с последним поцелуем. Как на разведке, чуден звукЛюбой. Ночами звуки редки.И дико вскрикивает крюкНа промелькнувшей вагонетке. Огарки, — а светлей костров.Вблизи, — а чудится, верст за пять.Росою черных катастрофНа волоса со сводов капит. Слепая, вещая рукаВпотьмах выщупывает стенку,Здорово дышит ли штрека,И нет ли хриплого оттенка. Ведь так легко пропасть, застряв,Когда, лизнув пистон патрона,Прольется, грянувши, затравПо недрам гулко, похоронно. А знаете ль, каков на цвет,Как выйдешь, день с порога копи?Слепит, землистый, — слова нет, —Расплавленные капли, хлопья. В глазах бурлят луга, как медьВ отеках белого каленья.И шутка ль! — Надобно уметьНе разрыдаться в исступленьи. Как будто ты воскрес, как те —Из допотопных зверских капищ,И руки поднял, и с ногтейТекучим сердцем наземь капишь.

Ты в меня запустила снежком.Я давно человек уже зрелый.Как при возрасте этом моемШутишь ты так развязно и смело. Снег забился мне за воротник,И вода затекает за шею.Снег мне, кажется, в душу проник,И от холода я молодею. Что мы смотрим на снежную гладь?Мы ее, чего доброго, сглазим.Не могу своих мыслей собрать.Ты снежком сбила их наземь. Седины моей белой кудельТы засыпала белой порошей.Ты попала без промаха в цельИ в восторге забила в ладоши. Ты хороший стрелок. Ты метка.Но какой мне лечиться микстурой,Если ты меня вместо снежкаПоразила стрелою амура? Что мне возраст и вид пожилой?Он мне только страданье усилит.Я дрожащей любовной стрелойРанен в бедное сердце навылет. Ты добилась опять своего,Лишний раз доказав свою силу,В миг, когда ни с того ни с сегоСнежным комом в меня угодила.

Я тоже любил, и дыханьеБессонницы раннею раньюИз парка спускалось в овраг, и впотьмахВыпархивало за архипелагПолян, утопавших в лохматом тумане,В полыни и мяте и перепелах.И тут тяжелел обожанья размах,Хмелел, как крыло, обожженное дробью,И бухался в воздух, и падал в ознобе,И располагался росой на полях. А там и рассвет занимался.До двух Несметного неба мигали богатства,Но вот петухи начинали пугатьсяПотемок и силились скрыть перепуг,Но в глотках рвались холостые фугасы,И страх фистулой голосил от потуг,И гасли стожары, и как по заказуС лицом пучеглазого свечегасаПоказывался на опушке пастух. Я тоже любил, и она пока ещеЖива, может статься. Время пройдет,И что-то большое, как осень, однажды(Не завтра, быть может, так позже когда-нибудь)Зажжется над жизнью, как зарево, сжалившисьНад чащей. Над глупостью луж, изнывающихПо-жабьи от жажды. Над заячьей дрожьюЛужаек, с ушами ушитых в рогожуЛиствы прошлогодней. Над шумом, похожимНа ложный прибой прожитого. Я тожеЛюбил, и я знаю: как мокрые пожниОт века положены году в подножье,Так каждому сердцу кладется любовьюЗнобящая новость миров в изголовье. Я тоже любил, и она жива еще.Все так же, катясь в ту начальную рань,Стоят времена, исчезая за краешкомМгновенья. Все так же тонка эта грань.По-прежнему давнее кажется давешним.По-прежнему, схлынувши с лиц очевидцев,Безумствует быль, притворяясь незнающей,Что больше она уж у нас не жилица,И мыслимо это? Так, значит, и впрямьВсю жизнь удаляется, а не длитсяЛюбовь, удивленья мгновенная дань?

Не плачь, не морщь опухших губ.Не собирай их в складки.Разбередишь присохший струпВесенней лихорадки. Сними ладонь с моей груди,Мы провода под током.Друг к другу вновь, того гляди,Нас бросит ненароком. Пройдут года, ты вступишь в брак,Забудешь неустройства.Быть женщиной — великий шаг,Сводить с ума — геройство. А я пред чудом женских рук,Спины, и плеч, и шеиИ так с привязанностью слугВесь век благоговею. Но как ни сковывает ночьМеня кольцом тоскливым,Сильней на свете тяга прочьИ манит страсть к разрывам.

Садясь, как куры на насест,Зарей заглядывают тениПод вечереющий подъезд,На кухню, в коридор и сени. Приезжий видит у крыльцаВелосипед и две винтовкиИ поправляет деревцаВ пучке воздушной маскировки. Он знает: этот мирный вид —В обман вводящий пережиток.Его попутчиц ослепитОгонь восьми ночных зениток. Деревья окружат блиндаж.Войдут две женщины, робея,И спросят, наш или не наш,Ловя ворчанье из траншеи. Украдкой, ежась, как в мороз,Вернутся горожанки к домуИ позабудут бомбовозПри зареве с аэродрома. Они увидят, как патруль,Меж тем как пламя кровель светит,Крестом трассирующих пульНочную нечисть в небе метит. И вдруг взорвется небосвод,И, догорая над поселком,Чадящей плашкой упадетНалетчик, сшибленный осколком.

Вы помните еще ту сухость в горле,Когда, бряцая голой силой зла,Навстречу нам горланили и перлиИ осень шагом испытаний шла? Но правота была такой оградой,Которой уступал любой доспех.Все воплотила участь Ленинграда.Стеной стоял он на глазах у всех. И вот пришло заветное мгновенье:Он разорвал осадное кольцо.И целый мир, столпившись в отдаленьи,B восторге смотрит на его лицо. Как он велик! Какой бессмертный жребий!Как входит в цепь легенд его звено!Все, что возможно на земле и небе,Им вынесено и совершено.

Мы настигали неприятеля.Он отходил. И в те же числа,Что мы бегущих колошматили,Шли ливни и земля раскисла. Когда нежданно в конопляникеПоказывались мы ватагой,Их танки скатывались в паникеНа дно размокшего оврага. Bезде встречали нас известия,Как, все растаптывая в мире,Командовали эти бестии,Насилуя и дебоширя. От боли каждый, как ужаленный,За ними устремлялся в гневеЧерез горящие развалиныИ падающие деревья. Деревья падали, и в хворостеЛесное пламя бесновалось.От этой сумасшедшей скоростиВсе в памяти перемешалось. Своих грехов им прятать не во что.И мы всегда припоминалиПодобранную в поле девочку,Которой тешились канальи. За след руки на мертвом личикеС кольцом на пальце безымянномДолжны нам заплатить обидчикиСторицею и чистоганом. В неистовстве как бы молитвенномОт трупа бедного ребенкаЛетели мы по рвам и рытвинамЗа душегубами вдогонку. Тянулись тучи с промежутками,И сами, грозные, как туча,Мы с чертовней и прибауткамиДавили гнезда их гадючьи.

Безыменные героиОсажденных городов,Я вас в сердце сердца скрою,Ваша доблесть выше слов. В круглосуточном обстреле,Слыша смерти перекат,Вы векам в глаза смотрелиС пригородных баррикад. Вы ложились на дорогеИ у взрытой колеиСпрашивали о подмогеИ не слышно ль, где свои. А потом, жуя краюху,По истерзанным полямШли вы, не теряя духа,К обгорелым флигелям. Вы брались рукой умелой —Не для лести и хвалы,А с холодным знаньем дела —За ружейные стволы. И не только жажда мщенья,Но спокойный глаз стрелка,Как картонные мишени,Пробивал врагу бока. Между тем слепое что-то,Опьяняя и кружа,Увлекало вас к пролетуИз глухого блиндажа. Там в неистовстве наитьяПела буря с двух сторон.Ветер вам свистел в прикрытье:Ты от пуль заворожен. И тогда, чужие миру,Не причислены к живым,Вы являлись к командируС предложеньем боевым. Вам казалось — все пустое!Лучше, выиграв, уйти,Чем бесславно сгнить в застоеИли скиснуть взаперти. Так рождался победитель:Вас над пропастью головПодвиг уносил в обительГромовержцев и орлов.

Налетела тень. Затрепыхалась в тягеСального огарка. И метнулась вонС побелевших губ и от листа бумагиВ меловый распах сыреющих окон. В час, когда писатель только вероятье,Бледная догадка бледного огня,В уши душной ночи как не прокричать ей:«Это час убийства! Где-то ждут меня!» В час, когда из сада остро тянет теньюПьяной, как пространства, мировой, как скокСтепи под седлом, я весь на иждивеньеУ огня в колонной воспаленных строк.

Чужими кровями сдабривавшийСвою, оглушенный поэт,Окно на софийскую набережную,Не в этом ли весь секрет? Окно на софийскую набережную,Но только о речке запой,Твои кровяные шарики,Кусаясь, пускаются за реку,Как крысы на водопой. Волненье дарит обмолвкой.Обмолвясь словом: река,Открыл ты не форточку,Открыл мышеловку, К реке прошмыгнули мышиные мордочкиС пастью не одного пасюка.Сколько жадных моих кровинокВ крови облаков, и помоев, и буднейПолзут в эти поры домой, приблудные,Снедь песни, снедь тайны оттаявшей вынюхав!И когда я танцую от болиИли пью за ваше здоровье,Все то же: свирепствует свист в подполье,Свистят мокроусые крови в крови.

Чем в жизни пробавляется чудак,Что каждый день за небольшую платуСдает над ревом пропасти чердакИз потсдама спешащему закату? Он выставляет розу с резедойВ клубящуюся на версты корзину,Где семафоры спорят красотойСо снежной далью, пахнущей бензином. В руках у крыш, у труб, у недотрогНе сумерки, — карандаши для грима.Туда из мрака вырвавшись, метроКомком гримас летит на крыльях дыма.

О город! О сборник задач без ответов,О ширь без решенья и шифр без ключа!О крыши! Отварного ветра отведав,Кыш в траву и марш, тротуар горяча! Тем солнцем в то утро, в то первое маяУмаяв дома до упаду с утра,Сотрите травою до первых трамваевГрибок трупоедских пиров и утрат. Пусть взапуски с зябкостью запертых лавокБежит, в рубежах дребезжа, синеваИ, бредя исчезнувшим снегом, вдобавокРазносит над грязью без связи слова. О том, что не быть за сословьем четвертым,Ни к пятому спуска, ни отступа вспять,Что счастье, коль правда, что новым нетвердымПлетням и межам меж дюдьми не бывать, Что ты не отчасти и не между прочимСегодня с рабочим, — что всею гурьбойМы в боги свое человечество прочим.То будет последний решительный бой.

Какая дальность расстоянья!В одной из городских квартирB столовой речь о ляоляне,А в детской тушь и транспортир.Январь, и это год цусимы,И, верно, я латынь зубрю,И время в хлопьях мчится мимоПо старому календарю.Густеют хлопья, тают слухи,Густеют слухи, тает снег.Bыходят книжки в новом духе,А в старом возбуждают смех.И вот, уроков не доделав,Я сплю, и где-то в тот же часТолпой стоят в дверях отделов,И время старит, мимо мчась.И так велик наплыв рабочих,Что в зал впускают в два ряда.Их предостерегают с бочек.Нет, им не причинят вреда.Толпящиеся ждут гапона.Весь день он нынче сам не свой:Их челобитная законна,Он им клянется головой. Неужто ж он их тащит в омут?В ту ночь, как голос их забот,Он слышан из соседних комнатДо отдаленнейших слобод. Крепчает ветер, крепнет стужа,Когда, лизнув пистон патрона,Дух вырывается наружуВ столетье, в ночь, за ворота. Когда рассвет столичный хаосОкинул взглядом торжества,Уже, мотая что-то на ус,Похаживали пристава. Невыспавшееся событье,Как провод, в воздухе вися,Обледенелой красной нитьюОпутывало всех и вся. Оно рвалось от ружей в козлах,Отвойск и воинских затейВ объятья любящих и взрослыхИ пестовало их детей. Еще пороли дичь проспекты,И только-только рассвело,Как уж оно в живую сектуТолпу с окраиной слило. И лес темней у входа в штольню.Когда предместье лесом трубСошлось, звеня, как сухожилье,За головами этих групп. Был день для них благоприятен,И снег кругом горел и мерзАртериями сонных пятенИ солнечным сплетеньем верст. Когда же тронулись с заставы,Достигши тысяч десяти,Скрещенья улиц, как суставы,Зашевелились по пути. Их пенье оставляло пенуВ ложбине каждого двора,Сдвигало вывески и стены,Перемещало номера. И гимн гремел всего хвалебней,И пели даже старики,Когда передовому гребнюОткрылась ширь другой реки. Когда: «Да что там?» рявкнул голос,И что-то отрубил другой,И звук упал в пустую полость,И выси выгнулись дугой.Когда в тиши речной таможни,В морозной тишине землиСухой, опешившей, порожнейБудто всем, что видит глаз,Ро-та! Bзвилось мечом дамокла,И стекла уши обрели:Рвануло, отдало и смолкло,И миг спустя упало: пли!И вновь на набережной стекла,Глотая воздух, напряглись.Рвануло, отдало и смолкло,И вновь насторожилась близь.Толпу порол ружейный ужас,Как свежевыбеленный холст.И выводок кровавых лужицУ ног, не обнаружась, полз.Рвало и множилось и молкло,И камни их и впрямь рвалоГорячими комками свеклыХлестало холодом стекло.И в третий раз притихли выси,И в этот раз над спячкой баржВзвилось мечом дамокла: рысью!И лишь спустя мгновенье: марш!

О детство! Ковш душевной глуби!О всех лесов абориген,Корнями вросший в самолюбье,Мой вдохновитель, мой регент! Что слез по стеклам усыхало!Что сохло ос и чайных роз!Как часто угасавший хаосБагровым папортником рос! Что вдавленных сухих костяшек,Помешанных клавиатур,Бродячих, черных и грустящих,Готовя месть за клевету! Правдоподобье бед клевещет,Соседство богачей,Хозяйство за дверьми клевещет,Веселый звон ключей. Рукопожатье лжи клевещет,Манишек аромат,Изящество дареной вещи,Клевещет хиромант. Ничтожность возрастов клевещет.О юные,- а нас?О левые,- а нас, левейших,-Румянясь и юнясь?О солнце, слышишь? «Bыручь денег».Сосна, нам снится? «Напрягись».О жизнь, нам имя вырожденье,Тебе и смыслу вопреки.Дункан седых догадок — помощь!О смута сонмищ в отпусках,О боже, боже, может, вспомнишь,Почем нас людям отпускал?

Я их мог позабыть? Про родню,Про моря? Приласкаться к плацкарте?И за оргию чувств — в западню?С ураганом — к ордалиям партий?За окошко, в купе, к погребцу?Где-то слезть? Что-то снять? Поселиться?Я горжусь этой мукой. — Рубцуй!По когтям узнаю тебя, львица.Про родню, про моря. Про абсурдПрозябанья, подобного каре.Так не мстят каторжанам. — Рубцуй!О, не вы, это я — пролетарий!Это правда. Я пал. О, секи!Я упал в самомнении зверя.Я унизил себя до неверья.Я унизил тебя до тоски.

Нас мало. Нас, может быть, троеДонецких, горючих и адскихПод серой бегущей короюДождей, облаков и солдатскихСоветов, стихов и дискуссийО транспорте и об искусстве. Мы были людьми. Мы эпохи.Нас сбило и мчит в караване,Как тундру, под тендера вздохиИ поршней и шпал порыванье.Слетимся, ворвемся и тронем,Закружимся вихрем вороньим И — мимо! Bы поздно поймете.Так, утром ударивши в ворохСоломы, — с момент на намете-След ветра живет в разговорахИдущего бурно собраньяДеревьев над кровельной дранью.

Косых картин, летящих ливмяС шоссе, задувшего свечу,С крюков и стен срываться к рифмеИ падать в такт не отучу. Что в том, что на вселенной — маска?Что в том, что нет таких широт,Которым на зиму замазкойЗажать не вызвались бы рот? Но вещи рвут с себя личину,Теряют власть, роняют честь,Когда у них есть петь причина,Когда для ливня повод есть.

От луча отлынивая смолью,Не алтыном огруженных кос,В яровых пруженые удольяМолдован сбивается обоз. Обленились чада град-загреба,С молодицей обезроб и смерд:Твердь обует, обуздает небо,Твердь стреножит, разнуздает твердь! Жародею жогу, соподвижцуТвоего девичья младежа,Дево, дево, растомленной мышцейТы отдашься, долони сложа. Жглом полуд пьяна напропалую,Запахнешься ль подлою полой,Коли он в падучей поцелуяСбил сорочку солнцевой скулой. И на версты. Только с пеклой вышки,Взлокотяся, крошка за крохой,Кормит солнце хворую мартышкуБубенца облетной шелухой.

1 Мне по душе строптивый норовАртиста в силе: он отвыкОт фраз, и прячется от взоров,И собственных стыдится книг. Но всем известен этот облик.Он миг для пряток прозевал.Назад не повернуть оглобли,Хотя б и затаясь в подвал. Судьбы под землю не заямить.Как быть? Неясная сперва,При жизни переходит в памятьЕго признавшая молва. Но кто ж он? На какой аренеСтяжал он поздний опыт свой?С кем протекли его боренья?С самим собой, с самим собой. Как поселенье на гольфштреме,Он создан весь земным теплом.В его залив вкатило времяВсе, что ушло за волнолом. Он жаждал воли и покоя,А годы шли примерно так,Как облака над мастерскою,Где горбился его верстак. 2 Как-то в сумерки тифлисаЯ зимой занес стопу.Пресловутую теплицуЛихорадило в гриппу. Рысью разбегались листья.По пятам, как сенбернар,Прыгал ветер в желтом плисеОголившихся чинар. Постепенно все грубело.Север, черный лежебок,Вешал ветку изабеллыПеред входом в погребок.Быстро таял день короткий,Кротко шел в щепотку снег.От его сырой щекоткиРазбирал не к месту смех.Я люблю их, грешным делом,Стаи хлопьев, холод губ,Шапки, шубы, дым из труб.Я люблю перед бураномПрисмеревшие дворы,Присмиревшие дворы,Нашалившей детворы,И летящих туч обрывки,И снежинок канитель,И щипцами для завивкиИх крутящую метель.Но впервые здесь на югеСредь порхания пургиЯ увидел в кольцах вьюгиУгли вольтовой дуги.Ах, с какой тоской звериной,Трепеща, как стеарин,Озаряли мандариныКрасным воском лед витрин!Как на родине миньоныС гетевским: «Dahin!», «Dahin!», [*]Полыхали лампионыСубтропических долин.И тогда с коробкой шляпной,Как модистка синема,Настигала нас внезапноНастоящая зима.Нас отбрасывала в детствоБелокурая копнаВ черном котике кокетстваИ почти из полусна. ___________________[*] — «туда!», «Туда!» (Нем.) 3 Скромный дом, но рюмка ромуИ набросков черный грог,И взамен камор хоромы,И на чердаке чертог. От шагов и волн капотаИ расспросов ни следа.В зарешеченном работойСводе воздуха слюда. Голос, властный, как полюдье,Плавит все наперечет.В горловой его полудеЛожек олово течет. Что ему почет и слава,Место в мире и молваВ миг, когда дыханьем сплаваВ слово сплочены слова? Он на это мебель стопит,Дружбу, разум, совесть, быт.На столе стакан не допит,Век не дожит, свет забыт. Слитки рифм, как воск гадальный,Каждый миг меняют вид.От детей дыханье в спальнойПаром их благословит. 4 Он встает. Bека, гелаты.Где-то факелы горят.Кто провел за ним в палатуОстроверхих шапок ряд? И еще века. Другие.Те, что после будут. Те,В уши чьи, пока тугие,Шепчет он в своей мечте. Этого хоть захлебнись.Время пощадит мой почеркОт критических скребниц. Разве въезд в эпоху заперт?Пусть он крепость, пусть и храм,Въеду на коне на паперть,Лошадь осажу к дверям. Не гусляр и не балакирь,Лошадь взвил я на дыбы,Чтоб тебя, военный лагерь,Увидать с высот судьбы. И, едва поводья тронув,Порываюсь наугадВ широту твоих прогонов,Что еще во тьме лежат.Как гроза, в пути объемляЖизнь и случай, смерть и страсть,Ты пройдешь умы и земли,Чтоб преданьем в вечность впасть.Твой поход изменит местность.Под чугун твоих подков,Размывая бессловесность,Хлынут волны языков.Крыши городов дорогой,Каждой хижины крыльцо,Каждый тополь у порогаБудут знать тебя в лицо.

Уступами восходит хор,Хребтами канделябр:Сначала дол, потом простор,За всем слепой октябрь.Сперва плетень, над ним леса,За всем скрипучий блок.Рассветно строясь, голосаУходят в потолок. Сначала рань, сначала рябь,Сначала сеть сорок,Потом в туман, понтоном в хлябь,Возводится восток. Сперва жжешь вдоволь жирандоль,Потом сгорает зря;За всем на сотни стогн оттольРазгулы октября. Но будут певчие молчать,Как станет звать дитя.Сорвется хоровая рать,Главою очертя. О, разве сам я не таков,Не внятно одинок?И разве хоры городовНе певчими у ног? Когда, оглядываясь вспять,Дворцы мне стих сдадут,Не мне ль тогда по ним ступатьСтопами самогуд?

Под ракитой, обвитой плющом,От ненастья мы ищем защиты.Наши плечи покрыты плащом,Вкруг тебя мои руки обвиты.Я ошибся. Кусты этих чащНе плющом перевиты, а хмелем.Ну, так лучше давай этот плащВ ширину под собою расстелим.

Жар на семи холмах,Голуби в тлелом сенце.С солнца спадает чалма:Время менять полотенце(мокнет на днище ведра)И намотать на купол.В городе — говор мембран,Шарканье клумб и кукол.Надо гардину зашить:Ходит, шагает масоном.Как усыпительно — жить!Как целоваться — бессонно! Грязный, гремучий, в постельПадает город с дороги.Нынче за долгую степьВеет впервые здоровьем.Черных имен духотыНе исчерпать.Звезды, плацкарты, мосты,Спать!

Бауман!Траурным маршемРяды колыхавшее имя!Шагом,Кланяясь флагам,Над полной голов мостовойBолочились балконы,По мере тогоКак под нимиШло без шапок:«Bы жертвою палиB борьбе роковой».С высоты одного,Обеспамятев,Бросился сольныйЖенский альт.Подхватили.Когда же и он отрыдал,Смолкло все.Стало слышно,Как колет мороз колокольни.Вихри сахарной пыли,Свистя,Пронеслись по рядам. Хоры стихли вдали.Залохматилась тьма.ПодворотниСкрыли хлопья.ОдернувПередники на животе,К моховой от охотногоДвинулась черная сотня,Соревнуя студенчествуВ первенстве и правоте. Где-то долг отдавался последний,И он уже воздан.Молкнет карканье в парке,И прах на ваганькове —Нем.На погостной травеНачинают хозяйничатьЗвезды.Небо дремлет,ЗарывшисьВ серебряный лес хризантем. Тьма.Плутанье без плана,И вдруг,Как в пролете чулана,Угол улицы — в желтом ожоге.На площади свет!Вьюга лошадью пляшет буланой,И в шапке уланаПляшут книжные лавки,МанежИ университет. Ходит, бьется безлюдье,Бросая бессонный околышК кровле книжной торговли.Но толькоВ тулью из огняВходят люди, онаОглашается залпами —«Сволочь!»Замешательство.Крики:«Засада!Назад!»Беготня. Ворота на запоре.Ломай!Подаются.Пролеты,Входы, вешалки, своды.«Позвольте. Сойдите с пути!» Ниши, лестницы, хоры,Шинели, пробирки, кислоты.«Тише, тише,Кладите.Без пульса. Готов отойти».Двери врозь.Вздох в упорКупороса и масляной краски.Кольты прочь,Польта на пол,К шкапам, засуча рукава.Эхом в ночь:«Третий курс!В реактивную, на перевязку!»«Снегом, снегом, коллега».— Ну, как?«Да куда. Чуть жива».А на площади группа.Завеянный тьмой ломоносов.Лужи теплого вара.Курящийся кровью мороз.Трупы в позах полета.Шуршащие складки заноса.Снято снегом,ПроявленоВечностью, разом, вразброс.Где-то сходка идет,И в молчанье палатных беспамятствПроникаютСквозь стекла дверейОтголоски ее.«Протестую. Долой».Двери вздрагивают, упрямясь,Млечность матовых стеколИ марля на лбах.Забытье.