Стихи Kodama | 木霊

Я возьму депрессию с собой, как незаменимое.

Упакую ее в аккуратный футляр, сберегу от углов лицемерных улыбок, от раскатов жестокого смеха.

В час моей тишины я открою футляр, и скажу "Как же ты мне осточертела!"

Но она лишь невинным котенком посмотрит в глаза, наполняя тоскою живот, и до крови царапая сердце.

Мой город ветреннее Парижа, дождливее Венеции. Он снаружи цветущ, а внутри непосильно мне дик. Он что залежалая конфета в ярком шелестящем фанте, развернув который, опрокинешь на себя червей и гниль...

По ночам ветер тянет по черному небу лоскуты облаков, подсвеченные Луной. Перекрывая тусклые созвездия, те жутко корчатся, словно огромные призраки.

Утром все тот же ветер играет мусором, вознося грязные, рваные пакеты высоко над людьми и их целями, занося далеко за пределы кругозора.

Город, ветреннее Парижа,

Смотрю на лист, исписанный в порыве помешательства. Зачеркнутый, надорванный, помятый, он дрожит в моей руке над голубой кувшинкой газа. Один лишь миллиметр, и цепкий коготок огня ухватится за угол, меняя цвет в оранжевый. И канут мои буквы, мои слезы и признания, мои обвинения, мои покаяния, не высказанными ни разу вслух.

 

И этот лист нечаянный свидетель, которого я собираюсь убить, собираюсь очистить.

 

Если я приведу кого-то в мой мир, покажу ту несметную пустоту, что еще не успела просохнуть от рос и дождей, мой гость непременно спросит – куда подевались цвета?

 

Когда-то здесь жили краски, кто ярче, кто нежнее, кто глубже. И счета я им не знала, а они не знали преград. Они танцевали в траве, в небе, в стенах и в моей голове. В солнечный день я держала над ними облака, чтобы не потускнели, не выцвели. В дни предсказанных ливней и гроз расчищала над ними небо, чтобы дождь не размыл нещадно мои милые краски.

 

Где-то в другой Вселенной тебе сейчас минус двадцать. Ты бежишь против теплого ветра, теряясь в высокой траве, представляя себя русалкой, эту траву полипами, бабочек – стайками рыб. Небо над головой – синяя гладь океана, и ты видишь ее изнанку. Днем она манит солнцем, ночью луной и звездами, но так страшно отрываться от родного дна. И думаешь – подожду, повзрослею. Думаешь, небо никуда не денется, океан иссохнет с годами, и легче будет уплыть. Думаешь, тебе, особенной, все-таки найдется место в толще этого мира…

 

Но здесь и сейчас ты уже не умеешь плавать, и ног от земли оторвать не можешь. Трава измельчала, а рыбки живут один день. Над головой серой пеной бушуют шторма, небо стало еще дальше. Оно затопило, раздавило и размыло твою Атлантиду. И думаешь днями о том, как все еще не захлебнулась, не утонула. Нет больше русалок, и сказок нет, волны реальности безжалостно выбросили их прочь в опрокинутую бездну. Но лучше бы выбросили тебя, вовремя...

 

Я поднимаю свои глаза, и глубокая синяя вечность осыпается звездами в них. Я раскрываю шире свое сердце, собирая весь искрящийся прах, всполошенный с опрокинутого дна. И вновь он себя исчерпает к утру, растворившись последней звездой, не самой яркой, но самой настойчивой.

 

Густые ночные чернила разбавятся солнцем до водянистого полотна, ослепительной голубизной объявшего землю. А под ним зеркала озер, серпантины рек, в унисон сиянию вторят синим. В их окантовке, на бархате летних земель звенят незабудки, снежинки степных васильков - осколки упавшего неба. Тревожными душами улетают с них крошечные голубянки, будто потерянные лепестки, приюта ища на цветах. И снова я открываю глаза, коридоры в сердце – летите сюда, летите же смело, всем хватит места. Летите и прячьтесь, а я сохраню этот день. И снова чернила добавятся в воду...

 

Ночь никуда не делась. Она разлилась по чашечкам кофе. Одни остались верны черноте, иные окрашены в сливки рассвета, подернуты пенкой сырых облаков, посыпаны будничной крошкой.

 

Горьковато-сладкий напиток течет не в желудок – в сердце. Он тянет щупальца пара к лицу, заставляя горячим касанием до онемения целовать свое отражение в губы. Пить его душу, пока та не достигнет зрачков и поселится там до вечера, образуя свой маленький космос. И когда я закрою глаза, эти черные дыры взорвутся, выпуская обратно тьму. Со всеми ее грезами, звездами и слезами, Вселенная кончится заново.

 

Я хотел бы родиться елью.

 

Той, что растет в горах, где ветра не крадут запах, а снег непорочной плевой чуткий хранит сон. Неслышным утром пить молоко тумана из грудей облаков, пока ледяные и влажные, их тела обволакивают междулесье. И остаются там навсегда. Дышать фантомным солнцем, как редко оно гладит своими лучами мою голубую шерсть. Быть частью огромного дома, и быть самому домом для птиц и зверей, отдавая себя всецело. Десятилетиями, если повезет - веками копить внутри своего тела летопись этой земли. Шорохом веток прощаться с журчанием ручья, что учил меня, стоя на месте, душою лететь. Тенью широкой окутывать свой неприступный мир, в коем, что в небе ночном, веснами скромно мерцают звездочки диких цветов.