Стихи Kodama | 木霊 — самые популярные.

Ночь никуда не делась. Она разлилась по чашечкам кофе. Одни остались верны черноте, иные окрашены в сливки рассвета, подернуты пенкой сырых облаков, посыпаны будничной крошкой.

 

Горьковато-сладкий напиток течет не в желудок – в сердце. Он тянет щупальца пара к лицу, заставляя горячим касанием до онемения целовать свое отражение в губы. Пить его душу, пока та не достигнет зрачков и поселится там до вечера, образуя свой маленький космос. И когда я закрою глаза, эти черные дыры взорвутся, выпуская обратно тьму. Со всеми ее грезами, звездами и слезами, Вселенная кончится заново.

 

И утром, вдыхая горячий пар, нечаянно вспомню, что ночь никуда не делась.

Она разлилась по чашечкам кофе.

Я поднимаю свои глаза, и глубокая синяя вечность осыпается звездами в них. Я раскрываю шире свое сердце, собирая весь искрящийся прах, всполошенный с опрокинутого дна. И вновь он себя исчерпает к утру, растворившись последней звездой, не самой яркой, но самой настойчивой.

 

Густые ночные чернила разбавятся солнцем до водянистого полотна, ослепительной голубизной объявшего землю. А под ним зеркала озер, серпантины рек, в унисон сиянию вторят синим. В их окантовке, на бархате летних земель звенят незабудки, снежинки степных васильков - осколки упавшего неба. Тревожными душами улетают с них крошечные голубянки, будто потерянные лепестки, приюта ища на цветах. И снова я открываю глаза, коридоры в сердце – летите сюда, летите же смело, всем хватит места. Летите и прячьтесь, а я сохраню этот день. И снова чернила добавятся в воду...

 

Кто-то скажет – ты любишь синий, потому что в душе романтик, потому что он цвет мечтаний.

 

Я отвечу, что пикты красили лица синим, готовясь к войне.

Где-то в другой Вселенной тебе сейчас минус двадцать. Ты бежишь против теплого ветра, теряясь в высокой траве, представляя себя русалкой, эту траву полипами, бабочек – стайками рыб. Небо над головой – синяя гладь океана, и ты видишь ее изнанку. Днем она манит солнцем, ночью луной и звездами, но так страшно отрываться от родного дна. И думаешь – подожду, повзрослею. Думаешь, небо никуда не денется, океан иссохнет с годами, и легче будет уплыть. Думаешь, тебе, особенной, все-таки найдется место в толще этого мира…

 

Но здесь и сейчас ты уже не умеешь плавать, и ног от земли оторвать не можешь. Трава измельчала, а рыбки живут один день. Над головой серой пеной бушуют шторма, небо стало еще дальше. Оно затопило, раздавило и размыло твою Атлантиду. И думаешь днями о том, как все еще не захлебнулась, не утонула. Нет больше русалок, и сказок нет, волны реальности безжалостно выбросили их прочь в опрокинутую бездну. Но лучше бы выбросили тебя, вовремя...

Если я приведу кого-то в мой мир, покажу ту несметную пустоту, что еще не успела просохнуть от рос и дождей, мой гость непременно спросит – куда подевались цвета?

 

Когда-то здесь жили краски, кто ярче, кто нежнее, кто глубже. И счета я им не знала, а они не знали преград. Они танцевали в траве, в небе, в стенах и в моей голове. В солнечный день я держала над ними облака, чтобы не потускнели, не выцвели. В дни предсказанных ливней и гроз расчищала над ними небо, чтобы дождь не размыл нещадно мои милые краски.

 

Но все они однажды предали меня, сговорились, перемешались все до единой в одну сплошную серость, бурость, в одну абсолютную грязь. Мои цвета стали неотличимы друг от друга, а в мире моем все перепуталось, все сровнялось. И тогда я впустила спасительный дождь в это пропащее место. Я долго смотрела, как грязь превращается в разводы, а те исчезают, оставляя прозрачную суть.

 

Если я приведу кого-то в мой мир, он будет прозрачным, под стать.

Мой город ветреннее Парижа, дождливее Венеции. Он снаружи цветущ, а внутри непосильно мне дик. Он что залежалая конфета в ярком шелестящем фанте, развернув который, опрокинешь на себя червей и гниль...

По ночам ветер тянет по черному небу лоскуты облаков, подсвеченные Луной. Перекрывая тусклые созвездия, те жутко корчатся, словно огромные призраки.

Утром все тот же ветер играет мусором, вознося грязные, рваные пакеты высоко над людьми и их целями, занося далеко за пределы кругозора.

Город, ветреннее Парижа,

Я тебя ненавижу.

Я возьму депрессию с собой, как незаменимое.

Упакую ее в аккуратный футляр, сберегу от углов лицемерных улыбок, от раскатов жестокого смеха.

В час моей тишины я открою футляр, и скажу "Как же ты мне осточертела!"

Но она лишь невинным котенком посмотрит в глаза, наполняя тоскою живот, и до крови царапая сердце.

Я оставлю ее,

Нечаянно,

В переулках бессветного прошлого,

Но она снова кошкой вернется на запах из любых лабиринтов разума - ее не обманешь.

 

Где бы я ни была, я возьму депрессию с собой.

Потому что - себя, неизбежно.

Я хотел бы родиться елью.

 

Той, что растет в горах, где ветра не крадут запах, а снег непорочной плевой чуткий хранит сон. Неслышным утром пить молоко тумана из грудей облаков, пока ледяные и влажные, их тела обволакивают междулесье. И остаются там навсегда. Дышать фантомным солнцем, как редко оно гладит своими лучами мою голубую шерсть. Быть частью огромного дома, и быть самому домом для птиц и зверей, отдавая себя всецело. Десятилетиями, если повезет - веками копить внутри своего тела летопись этой земли. Шорохом веток прощаться с журчанием ручья, что учил меня, стоя на месте, душою лететь. Тенью широкой окутывать свой неприступный мир, в коем, что в небе ночном, веснами скромно мерцают звездочки диких цветов.

 

Просыпаюсь в бетонном лесу, туман ядовит и сер. Горы отложенных дел и потоки дорог сквозь массивы заброшенных душ. Гул не дает уснуть, но сам же баюкает мозг, монотонно качая дни. Дым сигарет и морозный пар, не понять что из них - облака. Я дышал бы легко, да что-то растет изнутри, колет, царапает легкие, больно скребясь по ребрам, впивается в сердце множеством острых концов.

 

Может, это прорезалась хвоя?

Смотрю на лист, исписанный в порыве помешательства. Зачеркнутый, надорванный, помятый, он дрожит в моей руке над голубой кувшинкой газа. Один лишь миллиметр, и цепкий коготок огня ухватится за угол, меняя цвет в оранжевый. И канут мои буквы, мои слезы и признания, мои обвинения, мои покаяния, не высказанными ни разу вслух.

 

И этот лист нечаянный свидетель, которого я собираюсь убить, собираюсь очистить.

 

А может, огонь лишь по искоркам, атомам перенесет его в мир иной, где кто-то по ветру поймает, прочтет и узнает меня настоящую. А может, письма совсем не горят, и кто-нибудь их да получит?

 

И вот, горячо. И вокруг немного светлее. Чернеет бумага, чей пепельный призрак дыхания боится. И нет ничего, ни гнева, ни слез, ни слов, как будто и не было. Легче, спокойнее, чище, но...

 

Только б ответ не пришел в эту жизнь.