Стихи Риты Инины — самые популярные.

Сегодня хороший день

Я чувствую свою лень.

Мои зрачки, как и-го-лоч-ки,

И мир крутиться игрушкой ёлочной,

Тоже посаженный на иголочку.

 

Мне сегодня хорошо и весело.

Я приняла от про-ти-во-бе-си-я,

И мир пришёл в равновесие.

Чашечки весов не колеблются:

Им сладко дремлется.

 

А завтра мой мир опять кувырнется с пяток на очки,

И мои зрачки будут как черные пятачки.

И света конца мне не будет видно,

Но также не будет видно и начало тьмы,

И это будет очень обидно.

 

А сегодня вопросов нет,

И на все есть ответ:

Ясность и свет.

Или нет?

 

Льет дождь, а небо ясное,

Где-то идёт война,

Но жизнь прекрасная.

А завтра опять, глаза как плошки,

И жизнь как будто бы понарошку.

 

А сегодня…

Куда деваться от этого наслаждения и хорошего настроения?

Передать его следующему поколению?

А то, закрутить его как банку с вареньем,

В капсулу времени,

А потом открыть, не зная в каком веке и в каком году,

Чтобы прочитать эту ерунду…

 

А завтра опять крыша съедет, и скулу сведёт как на момент удара,

Когда ты не знаешь: он тебя любит или берёт даром?

 

И та скула как гранит скала,

Она гола,

На ней телескопов блестят зеркала,

Они видят там, где темно,

Где в вечность открыто окно.

Та скула, разбитая в кровь,

Она выдержит и эту любовь.

 

я вынимала бельё из стиральной машины,

и стукнулась лбом, без всякой причины,

поскольку, дверца сушилки была не закрыта,

а я, одинокий поэт, занималась под музыку бытом.

 

кажется, я даже потеряла сознание процентов на пятьдесят:

помню только картинку, что носки мои как-то безвольно висят,

опять же на той злополучной дверце,

и где-то на малой терции,

мне стало от этого очень грустно,

и я решила сказать себе устно,

то есть, губами активно шевеля:

«не пасуй, маргарита, дослушай полёт шмеля,

достань лёд из холодильника,

приложи ко лбу и выпей пустырника.»

 

в результате рассудок вернулся процентов на тридцать,

а двадцать где-то зависли бреющей птицей

между той же дверцей, стеклянным полом,

порошком для стирки и зелёной бутылкой лизола.

 

похоже, что часть сознанья исчезла во тьме безвозвратно,

как после глубокой анестезии, когда хирург аккуратно

кусок воспалённой кишки из тебя вырезает,

в то время, как мозг равнодушно не знает

ничего о распоротом животе,

и почивает в немой тесноте,

лелея своё пробуждение,

как иллюзию возрождения.

 

лёд на голове тает,

и струйками подтекает

со лба по скулам и дальше по подбородку…

по телефону погодная сводка

предвещает оттепель,

я знаю теперь:

«всё будет хорошо,

хотя и никто не пришёл

на мой крик,

но это был очень короткий миг,

когда меня страх настиг.»

 

между тем, блестящая дверца сушилища

по-прежнему приоткрыта,

носки отмокают на дне оцинкованного корыта,

я обнимаю крепко горячий клубок высушенного белья,

в цилиндре бачка утрясается история моего бытия.

 

а в голове мысли дурацкие бродят,

ну да, неопределённое, что-то в этом роде:

«вот так я и умру мизерно,

где-то между кухней, ванной и телевизором.»

 

 

солист откланялся на сцене,

ступени славы вытерты до блеска,

треск половиц сменил тона оркестра,

расправил складки трубадур на гобелене.

встряхнув плечами, куртки и пальто

несут под дождь любителей искусства,

вольфрам на золотистой люстре

остывает… свет превращается в ничто.

 

гардеробщик старый,

в обнимку с лёгкой шубкой,

несёт её как девушку в постель;

хозяйка шубки ручкой хрупкой,

ныряя в меховой туннель,

скорлупку мягкую приподнимает

на плечо и шепчет что-то горячо

приятельнице в горностае;

отчёркнут сумрак контуром бровей

и кромкой платья у дверей.

последний зритель благодарный

своей любовью лапидарной

к насмешкам фарсу и игре

кончает вечер в кабаре.

 

попойка катится к полночи,

кто-то неистово хохочет,

Cannabis Indica щекочет

лексикологию межстрочья.

Ариадна вяжет…её клубочек

скатился по ноге высокой

за каблучок и прямо на пол мокрый

залитый пивом и дождём:

«я измождён, но как-нибудь и это время вдвоём с тобой переживём»

вещает молодой Отелло

вытягивая с хрустом до предела

своей руки гипотенузу

морщинистому Гамлету в картузе

сидящему в углу стола за чашкой водки;

тот не внимает бульканью речей,

стучат по пластику его манжет колодки

какая разница? ведь я теперь НИЧЕЙ!

куда идти? за мост, в конюшню

поплакать в гриву скакуна,

неужто я сошёл с катушек?

рыдает горько он: она была мне не верна…

 

Страха кантата.

 

Когда хлестнут в морду,

Да бикфордовым кордом,

А потом чиркнут спичкой,

Вроде, как по привычке

Поставить чайничек, да на газок,

А потом ещё разок…

*

А ты зубы стиснешь,

И только присвистнешь

От боли и удивления,

Наблюдая шнурочка тление:

Как эта звёздочка на поводке

Подползает к твоей руке…

*

Ну вот, передача огня завершилась:

Теперь и тебя проверят на вшивость,

Попробуй-ка рукой голой,

Да ладонью полой,

Погасить огонь!

Кожи, сожжённой вонь

Тебя отрезвит

Сейчас это ты, кто будет убит!

*

На столе стоит солонка,

В тихом крике рта воронка,

Зевает и охает,

Ждёт кислорода для вздоха…

А вот и соль бертолетова,

Да разве про это я?

*

Вот огонёк приближается,

Потрескивая и искря,

А ты бормочешь серьёзно, совсем не остря:

«Да он маленький,

Плюнуть да растереть,

Я не успею от страха вспотеть!»

*

То, что сидит над почкой

Производит адреналин;

Человеку, как и мотору нужен бензин;

Адреналин нужен нашему телу,

Чтобы оно работало и терпело.

*

Руки — это шнуры с горящими фитилями

Там вдалеке — пальцы с обугленными ногтями,

А в груди сердца капсюль — он детонатор,

Там энергия сжата

В гремучей ртути,

А в глазах от страха мутит

И мысль свербит:

А ну как искра сейчас добежит

До головы пороховых складов?!

Ну всё, конец…больше не надо!

*

Вот и предел:

Точка кипения,

Граница терпения,

Нервное истощение…

Ну-ка бросай оружие!

Оно никому не нужно.

Нет, надо собраться, сосредоточится…

Хотя устала, не хочется.

*

Ну ладно, в последний раз!

Рука, обожжённая битумом,

Бита была, бита,

Растягивая сухожилия,

Ещё немного, в порыве бессилия

Крепко хватает конец шнура:

Он извивается, гаснет…урааа!

Монстры сидят под моей кроватью:

Как воевать с этой тёмной ратью,

Свет зажечь во всех комнатах?

Всё равно темнота под вышитым пологом,

И что мне делать? И как мне быть?

Простыни рвать на клочки да лестницы из них вить?

А куда я их сброшу, опять под кровать?

Канаты висят высоко, до пола им не достать,

Я качаюсь на них верёвочных,

Стремлюсь прикоснуться к игрушкам ёлочным:

Они блестящие, они мир отражают,

Хотя лампы, которые эти лучи рожают

Недавно перегорели…или их монстры съели?

А под кроватью темно и пыльно,

Там хранятся забытые крылья

Привезённые с Икарийского моря,

Они с его тяготением спорят,

Оттого изолентой слегка перекручены;

Так просто, на всякий пожарный случай…

 

И холсты мои плесневеют в проказе забвения,

Покуда я, в ожидании вдохновения,

Забиваюсь под толстые одеяла:

Если б ты знал, как я страшно устала

От монстров прятаться за баррикады подушек!

Я хочу, чтоб под кроватью валялись игрушки:

Мячики, зайчики и погремушки,

В надежде что пухлая детская ручка,

С мизинцем замаранным сладкой тянучкой,

Искала бы их не боясь…

 

Думаете, что зима — это сплошное эскимо в мёрзлом шоколаде? Или язык, прилипший к Летнего Сада ограде? Каникулы, горки, санки? Гражданки в цигейковых шубах крадущиеся, как партизанки по коридорам Пассажа в поисках ледорубов?

Нет — это зубы, клацающие от холода под звон заиндевевших трамваев: «не знаем, не знаем конечной остановки...» Нам знакома эта уловка: сначала долго возить по кругу чтобы мы потеряли себя и друг друга, а потом снежками расстрелять поодиночке, но это ещё цветочки, что может выдумать хитрый вагоновожатый в ночной сорочке! Трамвайный кондуктор в тулупе зажатый скрывает в овчине нежное тело: оно наливается розовым с белым, уже давно для ласки созрело, а тут такое дело, что на этом морозе даже мимозы распадаются на тычинки, а уж любви личинки давно окуклились и спят в кожухе… а весной, в непорочном грехе, они опять возродятся и будут плясать и смеяться, хлопая крыльями налегке.

 

Малевич размножился на сувениры: на белом кирпиче окон чёрные квадраты, а святые даты почему-то скопились суеверно на перепутье года и там, наверное, потерялись из-за плохой погоды. Непонятно, как у злобной природы в кусачий мороз мог родиться добрый Христос?

Холодильник в отставку! — летняя ставка Деда Мороза раскрыта, полки вымыты, продукты вынуты и перекочевали на подоконник, рыба покойник рот открыла от удивления оказавшись рядом со зверем, заледененным из мясного отдела; а ведь и эта зверушка кого-то съела перед тем, как упасть голым телом на поднос запотелый?

 

Красивый повар весь в белом, ножик блестящий точит: если захочет, то приготовит обед роскошный всем бездомным котам и кошкам на удивление молодому поколению, но непохоже: по его блестящей роже капельки пота стекают в бездну компота из сухофруктов, он заворожен: на дне кастрюли вечнозелёная юкка звенит колокольцами на цветоножках, повар топает ножкой в такт громыхающим крышкам, глазастая мышка слушает Щелкунчика в прозе, музыка на морозе зависла сосульками, а потом оттаяла на пару из форточки и забулькала фортепьянным Листа. Улисс под подушкой ждёт на простыне чистой. Чёрно-белые хоккеисты забивают финальный гол со стуком и свистом.

 

Сосед голову больше не бреет — холодно, двери у всех нараспашку, в кухне над плитой чья-то рубашка Андреевским флагом реет, из-под конфорок глазкАми пропан синеет: он комнаты греет вдвоём с батареей, так вернее.

Простыни вмёрзли в воздух ледышками, в лёгких одышка от недостатка О два, а вода черна в Мойке, как китайская тушь в бутылке, прожилки деревьев каллиграфической сажей на кисти насаженной, вписались иероглифами в европейский пейзаж; качается ёлок плюмаж, как водится, на ветру, а озябший мотор не заводится поутру.

 

Непослушных деток души, оставленные на ночь в углах слушать тараканьи назидания, мечтают о будущих созиданиях покуда их хозяев кудрявые головки, привязанные шеями к Таням и Вовкам, спят в этих же зданиях в комнатах душных. Их дыхание сушит промокшие валенки и рукавицы, за витражом чёрные птицы мелькают как спицы: к полуночи будет готов носок. Наискосок от кастрюли с бульоном и крышей — неба хамелеон опять меняет цвет, скоро рассвет, а сейчас — сон…

 

Восьмое марта. Шутка.

 

Похоже, что сумма моих слагаемых остаётся без перемен

Может я просто напьюсь и поем

не нарушив своего одиночества?

Вот звонит телефон, ах это вы!

Извините, не расслышала вашего отчества;

Половина моей головы

Занята осмыслением астрологического пророчества,

А половина другая, солнцем не освещённая

Пока остаётся в фазе луны, еще не совсем рождённая.

Вы слышали, что предсказал Нострадамус?

«Животные колики произойдут с четверга на пятницу».

Говорят что это гипоталамус

Производит такую сумятицу;

Нет, план на вечер ещё не продуман,

Да и на утро тоже,

Хотя, я сварила компот из изюма

И к нему половник приложен.

Так вы заедете, вот как,

Ну как же, 8 Марта!

В плацкарту включается ужин

И сменка белья для азарта.

Когда же вас ждать, к полудню?

Мне надо переодеться.

Хотите попробовать студня?

Кажется, там не хватает перца.

Спасибо вам, что откликнулись

На мой SOS, и крик о помощи;

Мне Лиля сказала, что Витя

Лучший водопроводчик в Солнечном.

Весенняя иностранность.

 

Вот и уехала (какими судьбами?)

туда где ОНА потянет знакомыми щами,

А ОН уже пьян и хи-хи-кает,

Ай, ай! Как мне увязать иностранное лыко?

Допустим, поможет Whisky с содовой (или с солодом)

Спасибо, что вовремя подали;

свободы горячий глоточек

Избавит от мысленных заморочек!

Пока моя вилка любуется

Аглицкого пудинга мякотью,

Мой Первый Апрель за окошком тусуется

С оставленной Мартом слякотью.

 

 

Сфальцованный крепко из двух слогов

Любимый companion Be-be,

Нашарив ключи в подкладке штанов,

Знакомо орёт: Ну что же ты медлишь, едем?

Остолбенев на такой поворот

и событийную принадлежность,

Я лезу в карман поискать apricot

Из парочки слов очень нежных:

 

Давай как-то, парень, без дураков,

Без чинов и других различий;

Перед тем как вкусить Адама грехов

Испытаем на сочность вот этот schnitzel?

*

Иностранные слова в поэзии…а ведь без них скучно.

 

Корабль.

Ушёл мой корабль

Полный троп и парабол:

Я одна на берегу,

От себя не убегу,

И метафор ерунду

Сберегу.

Я клепсидру заменю клептоманией

-Исключительно по незнанию,

И буду мерить время

-Уверенно,

не водой утёкшей,

а ботинком промокшим.

Стану я базарной воровкой

И ловко,

Как часики с ремешков буду резать словечки,

Не вечно

чужим владеть моими восходами!

В расходы

Я вас не сильно введу,

Не на беду мимо пройду,

И как в бреду,

Кошельки выужу из карманов

У нищих и наркоманов.

Кошелёчки с гиперболами и синекдохами,

Слезами сушёными, и утопшими вздохами.

Кому они нужны? а я им найду применение!

Примите мои извинения,

Но ваши чувства — это девальвированная валюта

Когда то, они были вздуты до абсолюта,

И их золотое содержание

Испарилось в процессе самопознания.

Не ругайте меня воришку

За вашу украденную сберкнижку

Записанную со слов устных

Светлейшего Заратустры.

 

А всё же, хорошо бы опять на палубу,

Да под парусами алыми,

Отчеканить каблуками чечётку,

Чтоб поставить себе в зачётку

Рукопожатие пять.

Из серии «Подписи к фотографиям...»

 

Вечер ушёл не попрощавшись

Хлопнув волной о берег,

Как дверью;

Шампанское пузырьками пенится,

Но ленится,

Шариками играть в пинг-понг;

Прощальный гонг,

И скатерть выстелилась дорогой;

Не строго,

Смотрю я вслед ушедшему часу;

Бесстрашно,

Нырну с головой под одеяло;

Укачало,

За день подпрыгивать на волнах;

Впотьмах,

Твоих глаз не видно;

Обидно.

*

пустой партер,

униформист метёт опилки,

остались дома на серванте

моих любимых слов копилки,

забытой лампы радианта

еле мерцает на манеже,

мелодия Tombe La Neige

роится пылью на галёрке.

паяц, замешкавшись в гримёрке,

сметает с плеч муки порошу,

у двери черные галоши

поймали света яркий блик,

так муху вязкий каучук

в полёте бреющем настиг

и держит крепко без натуг.

лежит потрёпанный парик

забытый рядом на барьере,

а если я его примерю

и колесом пройдя блицкриг,

откинув догмы суеверий,

составлю жизни чистовик?

*

Одинокий утёс

Пол борта мне снёс,

Но оставил мачту-

Вот незадача,

Заливает водой…

Как добраться домой

До тихой пристани

При ветрах неистовых?

А я щепочки соберу, соберу,

Я их гвоздиком прикреплю, прикреплю

Парус латанный подниму, подниму

За штурвал возьмусь и опять поплыву.

*

Отражения.

Море бывает высокое

А небо-глубокое.

Если в море летать,

А по небу плыть-

Можно всё забыть,

Что случилось зря,

Когда дни даря,

Ты искал покой,

Плывя в лодке той

С оторванным якорем,

Породнившись с кормилом руля;

И лишь трос монотонным звяканьем

Намекал что где-то была земля…

*

Если хочешь увидеть небо

-смотри под ноги,

Тогда из жизни рутинной

уйдут тревоги,

И в зеркальном своём отражении

Увидишь тела расположение

В необычном ракурсе,

И хотя ты ещё и не в курсе,

Что бы всё это значило?

И сколько усилий было затрачено

Чтобы увидеть себя вот так со стороны?

Приятели бывшие удивлены

Таким поворотом событий:

Никто уже не предвидел открытий

Произошедших внутри тебя.

А зря.

*

Где-то бушует жизнь разноцветная,

А моя бесцветная

затерялась открыткой в стенном проёме,

Когда я в полудрёме,

Пробираюсь среди шкафов и немытых кружек,

Перегруженная,

Воспоминаниями и алкоголем…

До боли

Что-то знакомое вертится на языке…

Я в тупике:

Что же будет дальше?

Да раньше

Надо было думать, а не мечтать…

И бежать

Отсюда, куда глаза глядят,

Покуда не утомят

Серые краски обоев и облаков…

Подков

На счастье не насчитать,

Да и где их взять

Когда лошади все съедены?

Уедет

Мой поезд опять без меня.

ДУШИТ и ДЫШИТ,

по-своему, родственные слова;

от первого болит голова,

а от второго учащается дыхание,

что тоже может привести к потере сознания,

результат один:

когда дурные мысли душат,

душа уходит куда-то в ушат,

а уши, как при нырянье в воду, глушит;

дышать становится труднее, когда ты думаешь вотще о том, как это сделать пободрее и надо ли из кожи лезть вообще? не лучше ли душу сразу в ушат и придавить точильным камнем, как кислую капусту?

и чтоб ей было пусто!

как в пустыне.

и пусть не ноет.

а то, как в поле ветер воет!

а что он носит?

ничего.

дробление частиц, молекул, Н2О…

О.

О, как частица восклицания,

в функции словообразования.

О, как стон. О, как выдох.

когда вздох не программирован,

рван.

мир вырван.

ни-ве-ли-ро-ван.

банален, плосок,

как выцветший носка обносок,

и что это за слово?

иностранное, наверное,

болезненное, нервное;

НИВЕЛИРОВАН. Гог Ван?

запомним: двухмерности изъян легко преодолен алкидною смолою, наложенной талантливой рукою на ширину холста; ведь это неспроста, что этот лён холодной выжимки, размазанный по голубому, подчёркивает глубину грунта.

ах да,

пора вздохнуть.

не страшно мне ничуть, что ты сидишь насупившись в углу и смотришь в никуда;

ну ладно, не сердись, иди сюда; вот мои губы, вот мой рот, вот мой живот, стенящий натощак; иди же, глупый, ну что у нас опять не так?

 

Инопланетный пейзаж.

 

Под черной тенью пустого автобуса

Блестящая муха сползает по глобусу

без компаса и джипиэс,

Остывающая АЭС

в сундуке из железобетона

Будоражит составное зерно

Ядерного эмбриона,

Эффект домино сработал:

деление масс на осколки и квоты

завершилось короткой интимностью рвоты,

И воцарилась победа света!

Такого сногсшибательного ответа

Мы просто не ожидали:

Вот так поддали земле толстожопой коленкой под зад!

Теперь уже все: ни шагу назад,

Вперёд, в ушедший в предание век,

А как назывался тогда человек,

Когда проживал он в палеолитическом

И был он фактически аполитичен?

Членистоногих хватало на всех,

Вошёл в обиход облегчающий смех

И спрос приумножен на мамонта мех...

 

Грязные лапки скользят по Эльбрусу и Гималаям,

Пустая банка из-под минтая стучит по мостовой, гонимая слабым ветром,

Неопознанные объекты, созданные искусственным интеллектом в наборе из трёх

Необходимых предметов, летают над когда-то районным центром:

Процент сохранения массы не подтвердился эмпирикой эксперимента;

Водопроводные трубы сливают крыши,

Домашние мыши осиротели

и под стоны радиоактивной метели

Сгрызли проводку на полиграфе,

Малолетний Давид хихикает над Голиафом

И курит махорку без всякого страха….

 

Моральные ценности исчезли вместе с второстепенностью

Жилплощади;

Смотри, пьедестал сохранился на площади, где что-то ещё блестит копытом,

И бронзовым ртом полуоткрытым

Смеётся над превратностями судьбы…

В глубокой траншее граффити из крупнозернистой сурьмы

Врезает слова в песчаник: ЗАЧЕМ-ТО И ЗДЕСЬ БЫЛИ МЫ...

 

Записано в сельском музее по дороге в San Diego.

 

сквозь сетку тряпичных век

ты пялишься на уходящий век,

шуму песочных часов внимания,

над чем ты смеёшься, Джоконда льняная?

 

выпуклый лоб от поцелуев промок

и нежно лосниться,

в который раз тебе снится

молодой капитан (любовь до гроба)

проклинающий отсутствие бога

при полном исчезновении ветра?

 

мачта ливанского кедра пряма как обелиск

суровая свежесть холодных брызг

росою ложится на фетр шляпы,

дикие волны слепым нахрапом

с упорством кочующих орд

кистенями колотят о борт.

 

выбросив якорь в пустоту волнений

твой капитан уже не отбросит тени

на палубу стертую босыми ногами,

зелёной воды нахлебавшись бортами,

его шхуна не уйдёт за мыс Горн,

в бесконечной сиесте ничком

Кристо́баль Коло́н не откроет попкорн.

 

 

нет, я не буду зa тебя бороться,

пусть будет, как придется,

а уж если придется свидеться,

то не на что будет обидеться.

*

я не старалась тебе понравиться

и не старалась тебя обидеть:

понравиться не сложилось,

обидеться получилось.

*

ну что ж, значит при встрече,

которая так и не станет воспоминанием,

мы разминемся в толпе;

я, по пути в свою бесконечность,

ты, по дороге в свое подсознание.

 

 

Субботние мысли.

 

хорошо бы кануть в лето как в лету

забыть плохое

оставить дурацкое в раритетах

усилить втрое

функциональность иммунитетов

и на аредовы веки

заполнить подобающую анкету

заплатить по чекам

а дальше уже, как сложится,

следовать этикету

 

похожие дни погожие

а пасмурные навряд ли

когда человек хороший

он мудр, красив и податлив

а всё потому, что из мягкой глины

его изваяли когда-то.

хотя, и ему неприятно

ударить с размаха в лужу

лицом широкоформатным.

 

Зимний верлибр. Колыбельная.

 

Думаете, что зима — это сплошное эскимо в мёрзлом шоколаде? Или язык, прилипший к Летнего Сада ограде? Каникулы, горки, санки? Гражданки в цигейковых шубах крадущиеся, как партизанки по коридорам Пассажа в поисках ледорубов?

Нет — это зубы, клацающие от холода под звон заиндевевших трамваев: «не знаем, не знаем конечной остановки...» Нам знакома эта уловка: сначала долго возить по кругу, чтобы мы потеряли себя и друг друга, а потом снежками расстрелять поодиночке, но это ещё цветочки, что может выдумать хитрый вагоновожатый в ночной сорочке! Трамвайный кондуктор в тулупе зажатый скрывает в овчине нежное тело: оно наливается розовым с белым; уже давно для ласки созрело, а тут такое дело, что на этом морозе даже мимозы распадаются на тычинки, а уж любви личинки давно окуклились и спят в кожухе… и только весной в непорочном грехе они опять возродятся и будут плясать и смеяться, хлопая крыльями налегке.

 

Малевич размножился на сувениры: на белом кирпиче окон чёрные квадраты, а святые даты почему-то скопились суеверно на перепутье года и там, наверное, потерялись из-за плохой погоды. Непонятно, как у злобной природы в кусачий мороз мог родиться добрый Христос?

Холодильник в отставку — летняя ставка Деда Мороза раскрыта, полки вымыты, продукты вынуты и перекочевали на подоконник, рыба покойник рот открыла от удивления оказавшись рядом со зверем, заледененным из мясного отдела; а ведь и эта зверушка кого-то съела перед тем, как упасть голым телом на поднос запотелый?

 

Красивый повар весь в белом, ножик блестящий точит: если захочет, то приготовит обед роскошный всем бездомным котам и кошкам на удивление молодому поколению, но непохоже: по его блестящей роже капельки пота стекают в бездну компота из сухофруктов, он заворожен: на дне кастрюли вечнозелёная юкка звенит колокольцами на цветоножках, повар топает ножкой в такт громыхающим крышкам, глазастая мышка слушает Щелкунчика в прозе, музыка на морозе зависла сосульками, а потом оттаяла на пару из форточки и забулькала фортепьянным Листа…Улисс под подушкой ждёт на простыне чистой. Чёрно-белые хоккеисты забивают финальный гол со стуком и свистом.

 

Сосед голову больше не бреет — холодно, двери у всех нараспашку, в кухне над плитой чья-то рубашка Андреевским флагом реет, из-под конфорок глазкАми пропан синеет: он комнаты греет вдвоём с батареей, так вернее.

Простыни вмёрзли в воздух ледышками, в лёгких одышка от недостатка О два, а вода черна в Мойке, как китайская тушь в бутылке, прожилки деревьев каллиграфической сажей на кисти насаженной, вписались иероглифами в европейский пейзаж; качается ёлок плюмаж, как водится, на ветру, а озябший мотор не заводится поутру.

 

Непослушных деток души, оставленные на ночь в углах слушать тараканьи назидания, мечтают о будущих созиданиях покуда их хозяев кудрявые головки, привязанные шеями к Таням и Вовкам, спят в этих же зданиях в комнатах душных. Их дыхание сушит промокшие валенки и рукавицы, за витражом чёрные птицы мелькают как спицы: к полуночи будет готов носок. Наискосок от кастрюли с бульоном и крышей — неба хамелеон опять меняет цвет, скоро рассвет, а сейчас — сон…

 

Что может убить боль?

Только другая боль.

Голос простужен

И кишки наружу:

Они не нужны

— Это балласт,

Больше уже

Никто не предаст.

— Это покой,

Когда твёрдой рукой

Направляешь меч,

Чтобы боль извлечь,

И всем напоказ —

Вот и весь сказ.

Легче так, когда на миру,

Коль ты чужой на этом пиру.

А и правда, взять меч

Да и всё отсечь

Одним взмахом

— Нет страха.

И только шрам, как росчерк пера

От птицы той, что умерла

Перелетев через экватор,

Потому как случилась нехватка

Сил жизненных или ещё каких —

Нам неизвестно, да ну их.

 

Всё что ты знаешь, что враг он вот

— Тот, который в тебе живёт.

Если ты уйдёшь, то и он с тобой

Дорогой прямой

Туда, домой,

А вдвоём будет легче

Лететь в поднебесье

Оно недалече, глаза закрой

И держи равновесье.

 

 

 

 

Я маленькая моль в литре жизни

Моя молярность держится

Выцветшими крыльями, унынием,

Диоптриями, сползающими с лица

И разочарованием в тонах тёмно-синего.

 

Вот-вот, сейчас за поворотом судьбы

Невыносимость лёгкого насморка

Без всяких прикрасок исчезнет

В просторах заграничного паспорта,

И ушастый безротый наездник

Серьезной гримаской левой руки

Усмехнётся над казусами реки

Потекшей вспять…

 

Контрольно-пропускная печать

Таинственной пиктограммой

Вкратце расскажет о будущих планах,

Чернильная стрелка прицеливается: «на вылет»

В позёмке лет

Теряет свою рассеянность функция энтропии,

Пускаю побоку все мысли благие,

Вымощена не мною тропинка в игрушечный ад!

Она легла наугад

Параллельно моей нехоженой,

Осторожно толкаю вертушку стеклянной двери —

О, только не это! Не верю!

«Ваш биометрический паспорт просрочен,

Лица многоракурсность не бинокулярна,

И адрес рожденья детально неточен

В чередовании безударных…»

 

Дозорный границы совеет немного от проволочек и сквозняка, уставного его языка части речи проявляются исподтишка, как на пластинке дагерротипа чувства йодистого серебра взрываются на волне определённого типа.

 

«Так и быть проходите:

Visere открыта

И солнце в зените,

Вцепитесь руками за нитку магнита,

Прогулка по углям ещё не забыта?

— Ну как же это возможно?

Таможня, давай добро!»

 

Я смотрю на всё с высоты столба ртутного,

В растопырке рук и бород

Вижу сына чужого, блудного;

В интимной тьме его зрачка

Мысль потеряла проприоцепцию,

И в этой не материальной концепции,

Где-то на уровне мозжечка,

Там, где нейроны играют в прятки

Было ускорено движение пятки,

Выслеживающей проводника

в песках Намибии или Уакачино…

Впопыхах и в общем-то беспричинно

Я ищу его сухие губы: вот они,

Изъеденные остротами,

Без меры горьки на вкус…

Подтягивая пояс на Экваторе

И тренькая кораллами бус,

На карте морей дегустатора

Царапаю: «Я не боюсь...»

Лето

Лето, добытое на сэкономленном электричестве

В малом количестве двухсот сорока часов,

Запрёт на тяжёлый засов суету сует,

Как кроткий самоубийца

В железный сейф кладёт "на потом" пистолет,

Купленный у бездомного на помойке за Гудвилом,

А вот и я, недолюбленная отдалённой роднёй,

Прикрываю свой срам накрахмаленной простынёй…

 

Несколько часов, проведённых на эфедрине, задвинут

В угол старый диван проблем:

Язык тяжёл, приятен и нем

От кислоты ощущений,

и нет сомнений в своей и чужой правоте…

Мы догадались, что это были не те,

Которых пытались любить и лелеять:

Пустая затея выращивать жемчуг

в ракушке, выброшенной на обожжённый берег.

После двух затяжек.

 

Когда я была маленькая я боялась темноты, тараканов, пауков, паутины, мокрых полов, неудачных родов, пиявок, соседку Раю, хотя я её совсем не знаю, а также узких комнат, запертых на засов и тяжёлых снов, которые душат, и взрослых за стенкой, которых противно слушать.

*

Когда я стала повыше на сантиметры и мне говорили: вот идёт метр с кепкой, страхи мои выросли вместе со мной и стали шататься вечерами домой: незваные гости играли в домино и кости, метали бисер друг перед другом, учитывая войны заслуги, крутились юлой по комнате и орали соседке Гале, чтобы та подкладывала тараканов в уши и ела мышей на ужин.

*

Вот и предел моим сантиметрам: планка сидит на последней отметке, от пола и до макушки спины я умещаюсь в вертикале стены, на потолке нет крыши — я могла бы расти ещё выше, но страх куёт пока горячо, и лапа его сжимает плечо, и я бы сказала по-дружески гладит затылка окружность, в горле комок от вина не размок, ай выпить ещё да на посошок? У меня был муж Саша, он ушёл от меня к соседке Паше и это было совсем не страшно.

*

Красивые сказки кошмары ночные, да это галактики позывные, они мне бип-бип-бип, а у меня от страха позвоночник прогиб и совсем не хочется быть приёмником для радиоизлучения ну разве что в качестве исключения, тарантулы эй-кариоты вы же не идиоты, пушистые живоглоты карабкайтесь выше по длинной руке, где тонкая шея в воротнике, а сверху сидит головы сундук и прячется мозга уснувший спрут, пожалуйте меня вашим жалом да не из жалости, а чисто для шалости и благодарения, поскольку сегодня субботы забвение, которое закончится воскресением.

 

Пара затяжек развязали язык, он как шнурок от ботинка висит: ну-ка и-жи-ца встань на лы-жи-цу и с горки вжик, там у бани сидит бородатый мужик: он мой страх сторожит.