Стихи Арины Тимижевой

В воздухе парили полусухие листья, как будто выгоревшие на солнце, выделывая неповторяющиеся вензеля, и пестрили, охватывая пространство вокруг. Хоть и говорят о ней - «родильница хандры и печали душевной», но именно осень полна непрерывного движения. Её непостоянность делает её царицей перемен, порой, когда всё переодевает новую обувь, призывом что-то изменить, знаком, что никогда не поздно начать сначала.

Осенний ветер, подхватывая людскую одёжку, якобы раздевая от летних впечатлений, удивительно тёпел и спокоен, как настоящий хранитель человеческих историй. Он охватывает человека полностью, за пару секунд изучая всё, что у него на душе, смирно принимает и будто бы очищает, словно стирает слово за словом с листа бумаги, давая шанс создать что-то совершенно обратное. Но к сожалению, не всё в этом мире подвластно этому исповеднику, хоть и обладает доверием как странствующий путник, с которым жизнь больше ни за что не сведёт.

Порывы ветра несли за собой дорожку земельной пыли смешанной со сгустками тёмно-серого дыма с трасс. Листья, совсем не золотые, а напротив - частично ободранные по краям с грубым желтым оттенком, отдающим нотками грязи, ни на секунду не приостанавливались. Они танцевали меж разносторонних порывов, как самые талантливые артисты, любящие театр больше своей жизни. Они оборачивались, меняясь сторонами, кружились, смотря друг на друга то на расстоянии человеческого дыхания, то на расстоянии вытянутой руки. Они, как главные осенние вестники, товарищи и верные помощники хозяйствующего ветра, несли за собой детский смех. Такой звонкий, какой бывает лишь у девственной души, кристально чистой от существующих явей.

Нёсся язвительный возглас из невысокого старого дома с белыми ободранными стенами, которые уже приобрели потёртый серый оттенок и размывчатые пятна, похожие на кляксы. За окном, сквозь стекло которого ветер с легкостью пробивался, стоял круглый столик с небольшой чашей, внутри которой были мятные конфеты, похожие на идеально белые камешки. Один из леденцов крутил в руке, придерживая пальцами и перебирая из стороны в сторону, мужчина средних лет. Поникший и вялый он поднимал глаза и оборачивался, после чего появлялась слегла заметная улыбка или, скорее, её подобие. В эти моменты в его тусклых глазах появлялась секундная искорка, которая тут же исчезала, словно огонь, что только зажгли, и он сразу же потухал на ветру. Он слышал этот смех, он чувствовал его, эти звуки пробирают его изнутри, затронув каждую его живую клеточку, взбудоражив всё на своём пути. Каждый раз поднимая глаза, он приглядывал за своей маленькой дочкой, которая очередной раз осенью собирала гербарий, шелестя листьями разных форм и размеров, перебирая высушенные цветочки и расстраиваясь, когда те осыпались. Вокруг всё сияло, золотые листья пропускали сквозь себя лучи, благодаря которым осень огненно сверкала. Солнце уже не грело, но благодаря сказке, происходящей наяву, на душе становилось так хорошо, что это чувство грело изнутри. Такой осени больше никогда не будет.

Она макала перо в чернильницу и, приподняв его, наблюдала, как чёрные капли ныряли обратно. Когда чернила переставали скапывать, она преподносила кончик пера к бумаге, выводя буквы одну за другой то резкими, то плавными движениями. Перо пропитывало бумагу жирными полосами, а затем тончайшими изгибами, когда её кисть принимала конкретное положение. Линии были особо изящны, передающие женскую нежность, а цвет чернил так гармонично выглядел на потёртой бумаге, что каждое слово было желанно, взгляд, упавший на них, просто умолял прочитать это письмо с обещанной интригой. Минута за минутой. Пламя свечи колеблется и переливается разными тёплыми оттенками, освещая часть письменного стола. Порой из её комнаты издавался звук порванной бумаги и исписанные клочья падали на пол к другим неудачным попыткам, уже скомканным и лежащим в самых пыльных углах. Каждый вечер она выкладывала свою душу, излагала её наипрекраснейшим образом и наивно открывалась тому, кому эти письма были предназначены. Она знакомила с каждым чувством, рассказывала о том, что она ощущает, и чем глубже и кратче были её мысли

- тем таинственнее и сокровеннее, тем более ценными они являлись.

Она знала, что он не прочтёт ни одного её письма, но с такой лаской и заботой она запечатывала лист аккуратно исписанной бумаги, будто пеленала новорожденного и готовила ко сну. Она не собиралась его отправлять, но чувствовала согревающее удовлетворение внутри себя.

Последний вечер декабря. Она бросила в горящий жгучим пламенем камин перевязанную стопку написанных ею писем и сожгла 365 признаний, просьб, клятв и мечт, копившихся очередной год её гордой, красивой, но такой несчастливой жизни.

Лучи, проникающие внутрь маленькой комнатёнки, расположенной на невысоком этаже длинного дома, располагающегося вдоль улицы, освещали среднего размера люльку. Она была мягко выделанная по краям, как то полагается для безопасности, и красиво вышитая косами, как плетёная корзина. Крохотное личико спящего внутри ребёнка защищали тонкие, почти невесомые простыни и ткани белоснежных и еле-видимо голубоватых цветов. Молодая мать, которая вот-вот убаюкала своего новорожденного сына, аккуратно опустила голову от усталости, чуть прикасаясь виском к бортику люльки. Она смотрела на свет среди мрачных углов комнаты, освещающий невидимую пыль, парящую в воздухе и гармонично танцующую с солнечными лучами. Стоило девушке задремать, как её тут же пробудило резкое шевеление, от которого у неё ёкнуло сердце и моментально открылись глаза, словно и не закрывались. Её малыш поднял крохотные ручки, будто бы пытался поймать игривые пылинки, летающие над его люлькой, и разгонял их по сторонам ножками, энергично брыкаясь ими. Совсем неожиданно проявилась нежная улыбка у матери, смотрящей с такой любовью, готовой смахивать с ребёнка каждую пылинку, от которой малыш не сумел отмахнутся. Резко мальчик застыл, смотря на самого родного для него человечка большими голубыми глазками, иногда похлопывая ресничками, он изучал свою маму: каждую её черту лица, запоминал каждую морщинку и отвечал на каждую ее улыбку своею. Кроха заулыбался, пропуская радостные возгласы, и потянулся малюсенькими пальчиками к маме. Она взяла его на руки, обхватив руками так крепко, что объятья говорили за неё малышу, что тот всегда будет в безопасности, пока она есть на этом свете, пока она жива.

В окошке маленького продолговатого дома стояла уставшая девушка, пошатывающаяся от долгого отсутствия сна, и держала своё чадо у себя в руках. По щеке скатилась самая обжигающая в её жизни слеза, ведь она означала счастье. То самое счастье, что она держит. Держит в своих же руках.