Стихи Ивана Зеленцова

Нам осталось чуть-чуть этой странной весны,

где пугаются каждого чиха,

где мы видим, обнявшись, тревожные сны -

в них кончаются соль и гречиха.

Мельтешил халдей, лабух рвал струну,

танцовщицы сбрасывали саронги.

За столом доедали мою страну.

Я, как все, по старинке стоял в сторонке.

Когда наши танки войдут в Нью-Йорк

во имя любви и добра,

и женщины нам, не пряча восторг,

скандировать будут: «Ура!»,

Лишь потому-то и живы мы, может статься,

в мире, где правят нажива, содом и рэп,

что нашу землю хранят три святейших старца,

наши архонты, защитники наших скреп.

Ты черная холодная река, которая течёт издалека, из детских грез, из щедрых тех краев, где синевой наполнен до краев небесный свод и опрокинут вниз, на рощи, где пылает барбарис, где розы и гардении в цвету так пахнут, что дышать невмоготу, змеится хмель и зреет алыча… О чепухе с кувшинками журча, с плотвой и щукой споря, кто быстрей, ты ожидала ласковых морей, но в край другой вбежала налегке, где у зимы в железном кулаке томится мир, и ночь длиннее дня. И здесь ты вся - обман и западня. Порогов бурных острые рога, коварный нрав, крутые берега, сухой камыш, одетый в ожеледь… Согреть тебя, согреть и пожалеть хотелось мне. Вот так я и погиб - когда влюбился в каждый твой изгиб, когда безумный, пьяный, сбитый влёт, я выходил гулять на тонкий лёд, и этот лед ломался и трещал, когда я, слышишь, все тебе прощал, когда в тебе тонул я и когда меня сжигала темная вода, когда сказал я, погружаясь в ил, "люблю тебя" и в легкие впустил. Не бойся, мне не больно. Я на дне, но я в тебе навек, а ты во мне. Твой путь так труден, долог и непрям. Беги скорей, беги к своим морям.

 

2018

Как скучно жить, мой юный падаван,

от жизни ничего не ожидая.

Давай с тобой заглянем под диван,

там где-то был мой старый меч джедая.

На полустанке "21-й век"

от поезда отставший человек

с тоской глядит на пластик и неон.

В глазах темно от роскоши и фальши.

Вверху и внизу,

слева и справа,

везде

за пределами моей головы,

От тоски умирает интрига,

и развязку скрывает туман.

Я тону. Глубока эта книга -

недописанный нами роман.

У поэта опасный обычай:

упиваясь тоской бытия,

словно крови попробовав птичьей,

бредит высью, вампир. Вот и я,

Попутного ветра и скатерть-дорога! Погнали! Банзай! Нехоженой рифмы искатель, безумствуй, витийствуй, вонзай в листок металлический стержень, как штык в селезенку врага! Пускай выплывают на стрежень челны и сверкают рога на касках у легионеров. В атаку! Прорвемся! За мной! Побольше тревоги и нервов, разлук и любви неземной. Давай, расковыривай ранку, отравленным прошлым дыши и рви, не забыв наизнанку напялить, тельняшку души. По скользкому прыгай карнизу, в небесную кнокая дверь. Как прах - океанскому бризу, грядущее строчкам доверь. Не бойся, срывай поскорее молчанья тугую печать. Здесь главное ямб от хорея немного уметь отличать. А будешь умен и нахрапист, получишь (о, боги мои!) в награду трехстопный анапест и мудрыя жало змеи, научишься множеству гитик, Ньютона докажешь бином...

 

...Но тут появляется критик и бодро мешает с говном. С испугу башкой непокорной возносишься выше столпа, но кроме бухла и попкорна ни зги не желает толпа (и кроме, естественно, мяса, билана, футбола, бабла), не хочет инертная масса. Такой она вечно была. К тому ж у подножья Парнаса поэтов такая шобла - то двинут рифмовником в ухо, то лирой дадут по хребту. Мол, чо накалякал, братуха? Ату его, парни, ату...

 

Идешь такой, завинченный хитро,

как Путин В., с "Парламентом" в кармане,

вдыхаешь дым. Тут негр у метро

сует листовку - "Семки бабы Мани".

Ночь хороша возможностью смотреть

и слушать, мерить взглядом вёрсты

до неба... Сыр луны на треть

погрызли мыши, или, может, звёзды

карьера дом машина мебель

женитьба деньги слава власть

хватаешься за каждый стебель

чтоб в той же пропасти пропасть

То ли ветер гудит, то ли воют волки.

Полон скрипов и шорохов старый дом.

Тикают ходики. Шелестит на полке

Стивена Кинга полураскрытый том.

Саше Габриэлю и Рахману Кусимову, with love

 

Вот, наверно, и всё. Новостей, как всегда, никаких.

Извини за нытьё, за мотивчик больной и сиротский,

Из запотевшей рюмки испив слезу,

он оставляет челядь скучать внизу,

мол, подождите, вернусь через полчаса,

и улетает в вечерние небеса.

Весь этот мир - божественный чертёж,

где каждый штрих другим уравновешен,

реальный морок, искренняя ложь

и косточки любви внутри черешен

Вот зеленый с похмелья и злой поросенок Нах-Нах.

Он три года лежал на диване в спортивных штанах.

Было рыльце в пушку, но держал он его кирпичом,

дескать, все нипочем, дескать, я никогда ни при чем.

Августейшая ночь, вновь твоим высочайшим приказом в летнем замке объявлен прощальный прием,

и нет счета огням, и щедротам твоим, и проказам - оглянувшись лукаво, ты прячешься в тайный проем

между темных дерев. За касанием клавиш рояля верно следует звук - так в стремленье своем роковом

я спешу за тобой. Ты опять ускользаешь, роняя бриллианты в озера, небрежно взмахнув рукавом.

Если крикнет рать святая -

"Кинь ты Русь, живи в раю!"

Я скажу: "Не надо рая,

Дайте Родину мою!"

Мы с тобой из горячих ребят,

и кипят наши споры и ссоры.

И скрипят, и скрипят, и скрипят

на семейной телеге рессоры.

Выдыхаешь "до встречи" и снова

залезаешь в плацкартный Аид...

...И ожившее беглое слово

перепиленной цепью звенит

Сентябрь. Простуженное лето.

В бреду убийственных идей

летит в тартарары планета,

больная вирусом людей,

Город Георгиевск ночью похож на Припять -

нет никого, и нигде невозможно выпить.

Призраком с пачкой бессмысленных ассигнаций

бродишь по улицам, слушая шум акаций,