Глава 1. Геометрия тоски
Лазурная Планета, разумеется, была круглой. Но каверитам, которые на ней обитали, почему-то требовались прямые линии. Требовались неумолимо. По линейке у них строились не только улицы — даже песни по радио выстраивались в строй. Не только параграфы инструкций, которые регламентировали повседневность, но, кажется, и сама мысль, скользя по этим прямым проспектам, разучилась сворачивать за угол, в тень, где не было предусмотрено аллегорий. Что до лазури… Шур, надо сказать, этой самой лазури в глаза не видел. Только на голограммах, где изображалась старинная жизнь давно истлевших предков. Та лазурь была, вероятно, другого свойства, нежели серый, матовый, искусственный небосвод Цитадели. Он нависал вечно однообразной крышкой — и казалось, её уже не чаяли открыть, забыв, что под ней когда-то что-то кипело.
Шур работал инженером-биокибернетиком. В последнее время он справлялся плохо. Чувствовал себя не винтиком, а заусенцем.
В тот день он вёл войну с фотонным процессором. Агрегат перегревался. Перегревался неприлично, будто нарушал не только регламент, но и нормы приличия. Шур сидел за монитором и смотрел, как кривая температуры выползает за пределы.
Его раздражал привкус консерванта из вентиляции. И тоска, въевшаяся в стены. От неё хотелось чихнуть.
Коллега Дрей, существо идеально подстриженное и эмоционально откалиброванное, обернулся:
— Опять бастует? Сдай в утиль. Процессор не должен иметь собственного мнения.
— Он не бастует, — буркнул Шур. — Капризничает.
Дрей усмехнулся — ровно настолько, насколько позволяли регламенты.
— Ты говоришь как сильвант. «Ему не нравится». Скоро будешь уговаривать терминал пить чай.
Сильванты жили за Складчатым Хребтом. Для каверитов они были погрешностью на безупречном чертеже. Погрешность никак не могли стереть.
Вечером Шур стоял у окна. Искусственное небо тускнело, имитируя ночь.
— Дрей, ты не думал, что всё это бессмысленно?
— О чём ты?
— Ну, этот бег. Код, данные. А во имя чего? Есть вещи, которые не оптимизируешь. Любовь. Вера.
Дрей фыркнул.
— Любовь — выброс гормонов. Вера — атавизм. Кавериты не придумывали божеств. Зачем? Это признание несовершенства. Технологии надёжнее.
Шур промолчал. Мысль о том, что можно верить только в формулы, показалась ему одинокой.
Процессор снова отключился. Воцарилась тишина. Личная капитуляция. И именно тогда в голову пришла мысль. Абсурдная, преступная. Если наука не справляется с капризом механизма — может, стоит поискать ответ у тех, кто не борется с природой, а договаривается?
Он посмотрел на процессор, на стены, на Дрея. Тот уже забыл про него и вводил данные, будто кормил бездну.
Шур понял, что сделает это. Из чистого любопытства.
Через портал, созданный в тайне, он отправил запрос: «Нужен эксперт. Биотермальная стабилизация».
Ответ пришёл мгновенно: «День розового луча. Бар „У Последнего Рубежа“. Спросишь „Луковицу сопряжения“».
Шур откинулся в кресле. Впервые за долгие годы он ждал дня розового луча не с тоской. Психологи назвали бы это состояние тревожным возбуждением.
Глава 2. Плановое мероприятие
Сегодня Шуру предстояло свидание с Реяной. Свидание — слишком громкое слово. Правильнее — плановое мероприятие по удовлетворению социальных и биологических потребностей. Они встречались каждый зефириум. Реяна была дочерью инженера-смежника, работала в соседнем отделе. Идеально подходила. Как болтик к гайке. Без зазора. Страсть, если она и была, давно перегорела. Остался тихий звон в ушах. Замечаешь его, только когда он прекращается.
Её квартира напоминала шуровскую. Такая же безликая. Только на окне цвели зонтоцветы, одна стена была терракотовой, а на полке стояло бумажное издание «Космохимии». Раритет. Никто его не читал. Реяна была в домашнем комбинезоне — мягком и бесформенном. Мода: быть небрежным в частной жизни.
Ужинали стейками из астаруса. Обсуждали повышение эффективности энергосетей, реструктуризацию департамента. Разговор тёк сам собой. Шур ловил себя на том, что его ответы опережают мысль. Выскакивали автоматически. Рот жил своей жизнью.
Позже, в постели, он вёл себя пассивно.
— Ты сегодня далеко, — сказала Реяна. Без упрёка. С профессиональным любопытством технолога, изучающего сбой.
— Устал, — отмахнулся он. — На работе сбои. Фотонный процессор капризничает.
— Аномалии нужно устранять, — прошептала она. Как учит протокол. — Утилизировать и поставить новый.
Он не ответил.
Потом она заснула. Он лежал на спине и смотрел в белый потолок. Потолок сливался с сознанием — такой же ровный, безвыходный. Реяна была предсказуемой, безопасной. Но именно эта правильность начала вызывать тошноту. Словно он питался слишком приторным гелем. Захотелось хаоса. Ошибки. Которая чувствовала бы себя живее любой истины.
Утром Реяна налила в чашки ароматник. Потом достала из шкафа две фигурки.
— Смотри, — сказала она с наигранной небрежностью.
Фигурки были вырезаны из светлого дерева. Каверит и каверитка в старомодных одеждах. Соединены у основания. — Символизирует единство. Мило, правда?
Шур взял фигурки. Резьба была грубоватой. Сделанной с теплотой.
— Мило, — осторожно согласился он.
— Такие вещи скрепляют, — она посмотрела с намёком. — Напоминают о главном. О детях.
По спине пробежал холодок. Он аккуратно поставил фигурки на стол.
— Дети — ответственность. Сначала нужно стабилизировать карьеру, добиться эффективности. Новая жилплощадь не помешала бы. Система распределения перегружена.
— Но мы могли бы попробовать… — в её голосе прозвучала жалобная нота.
— Попробовать опозориться перед комиссией? — он попытался пошутить. Фыркнул. Звук вышел сухим. — Давай сначала встроимся в конструкт. Время есть.
Реяна вздохнула и убрала фигурки в шкаф. Её молчание было красноречивее любых упрёков. Оно висело в воздухе тяжёлым вопросом.
Через несколько дней Шуру предстояло отправиться на нейтральную полосу. Мысль об этом заставляла сердце биться чаще, чем прикосновения Реяны. Он шёл навстречу неправильному. Не прописанному в протоколах. И это «неправильное» пахло не страхом. Жизнью.
Глава 3. Нейтральная полоса абсурда
Цитадель была порядком. Руины — его противоположностю. Хаос здесь не притворялся.
Шур летел на магнитной доске. Кочки ему были не страшны, но сама неровность действовала на нервы. Навигатор показывал: «Зона не опознана. Вернитесь в пределы сетки».
Сетка. Будто мир — тетрадка в клеточку.
Бар «У Последнего Рубежа» смахивал на заблудившегося странника. Ржавый металл, изогнутые трубы, из которых валил едкий дым. И пристрой из дерева. Настоящего. Пахло смолой и чужими прикосновениями.
Внутри висел запах пограничья. Пот, пыль, перегар. Безразличие к стандартам. В углу играли в кости. Кости светились фиолетовым и при броске издавали мелодичный звон.
Шур замер у входа. Чувствовал себя мышью, которая выбежала из лабиринта и попала в чужой сон. Он подошёл к стойке. За стойкой стояло нечто массивное. Лицо — будто из вяленого мяса и плохих привычек.
— Мне нужна… — он запнулся. Голос прозвучал тонко. — «Луковица сопряжения».
Существо посмотрело мутными глазами. Молча ткнуло пальцем вглубь зала.
В углу, в полумраке, сидел каверит. Тот, кто выбрал обочину.
— Садись, инженер, — сказал он хрипло, не глядя. — Не пялься. Здесь этого не любят. Любят, когда делают вид, что ничего не замечаешь.
Шур опустился на табуретку. Та скрипнула.
— Вы тот, кто…
— Я тот, кто решит твою проблему, — перебил незнакомец. Налил мутную жидкость в два стакана. — Сначала выпьем. Ритуал.
Это была проверка. Жидкость в стакане шевелилась.
— Что это? — спросил Шур.
— Гарантия, — усмехнулся контрабандист. — Что разговор останется между нами.
Шур взял стакан и сделал глоток. Ожидал горечи. Оказалось — ещё горше. Обожгло горло. Потом разлилось тепло. Мир смягчился. Мысли поплыли.
— Ну вот, — хмыкнул визави. — О деле. У меня есть контакт. Эксперт. Сильвантский. Они с природой на короткой ноге. Договариваются. Встречаться с ней — твоя головная боль. За отдельную плату.
Шур вздрогнул. Сильвантка. Женщина из леса. О ней он знал только из пропаганды: дикие, опасные. Идеальный враг.
Он посмотрел на стакан с остатками отравы. Представил перегретый процессор, насмешливую физиономию Дрея, деревянные фигурки Реяны. Прямые линии своего мира.
— Хорошо, — сказал он. Голос показался чужим. — Сводите.
Глава 4. Процедура нераспознания
Решение принято. Шагнул — и всё. Оставалось только падать.
На доске он попытался пролететь над кронами. Но лес не пускал. Магнитное поле стало капризным. Доска виляла, гудела. Потом просто отказала. Зависла в метре от земли и погасла.
Технология оказалась бессильна. Шур спешился, прислонил доску к валуну и пошёл пешком.
Тропа была протоптана не ногами, а отчаянием. Воздух — не стерильный, а густой. Пахло влажной землёй и гнилью. Мох под ногами пружинил. Шур ловил себя на том, что разглядывает трещины в скалах и кривые стволы. Ищет в них смысл. Будто читает книгу на незнакомом языке.
Он подумал о Дрее. Что бы тот сказал? «Деградация», наверное. Чистейшей воды.
Тропа упёрлась в каменную гряду. Зияющие проёмы — как пустые глазницы. Пещера. Из неё тянуло сыростью и чем-то пряным.
Сердце заколотилось. Но это был не страх.
Он шагнул внутрь. Тьма поглотила его. Исчезло искусственное небо. Только запах земли и тихий гул из недр. Будто планета шептала что-то.
Он больше не был инженером. Просто существом на пороге. И в этом незнании была вся свобода.
Глава 5. Симбионт
Тьма в пещере была не просто отсутствием света. Она обволакивала. Проникала под одежду. Цеплялась за ресницы.
Шур стоял, затаив дыхание. Сквозь стук собственного сердца пробился другой звук. Ровное тиканье. Древнего механизма. Оно было повсюду.
Потом он увидел свет. Стены покрывала грибница. Мерцающие узоры пульсировали в такт тиканью. Будто он внутри гигантского устройства.
В глубине сидела она. Сильвантка. Он ожидал дикарку в костях и амулетах. Реальность оказалась проще. Она склонилась над предметом, водила по нему заострённым инструментом. Пальцы — тонкие, быстрые. Одежда из луба, прошитая металлом. Кожа отливала оливково-серебристым. По рукам и шее струились прожилки. Вживую они не пугали. Напоминали карту на теле.
Он кашлянул.
— Подойди, — сказала она низким голосом. — Твои шаги гремят как обвалы.
Он попытался ступать тише.
— Мне сказали, вы можете помочь с артефактом.
Она подняла голову. Глаза — зелёные. Без страха. Без агрессии. Изучающее любопытство.
— Покажи.
Он протянул процессор. Она взяла. Поднесла к уху. Прикрыла глаза.
— Он не сломан, — заключила она. — Он несчастен. Ему тесно.
— Невозможно. Он не может…
— Законы физики? — перебила она. В уголках губ дрогнула улыбка. — Ваши законы для вашего мира. Прямого. У нас другие. Он — симбионт. Должен дышать с средой в унисон.
Она взяла со стола нечто, похожее на живую луковицу с серебристыми прожилками.
— Это проводник. Поможет прибору говорить с планетой.
Она присоединила луковицу к процессору. Тот отозвался. Желтоватое сияние пробежало по корпусу. Стены вспыхнули ярче.
Шур смотрел заворожённо. Это было колдовством. Точным, выверенным.
— Мы не чиним, — сказала она. — Мы договариваемся.
Она вернула процессор и снова склонилась к работе. Поза ясно давала понять: разговор окончен.
— Спасибо, — выдавил он.
Она не обернулась. Кивнула.
Он вышел из пещеры. Свет ударил в глаза. В руке он нёс не просто прибор. Маленький кусочек иной правды.
Сильвантку звали Элира.
Глава 6. Обратное проявление
Обратный путь не был возвращением. Каждый шаг отдавался двойным эхом. Один — от ногоступа о землю. Другой — от внутренней оси. Она сместилась безвозвратно.
Шур нёс в руке доказательство. Иной причинности. Где действовали не силы, а согласия.
Воздушная доска стояла у валуна. Он не стал проверять, включится ли. Нёс прибор в руке. Нужно было чувствовать тепло.
Вот и Цитадель. Стена без единого шва. Безупречная и немая. Воздух стерильный. Вместо шороха листьев — гудение полей.
Проход открылся. В голове заработал привычный механизм: анализ, классификация. Пещера, сильвантка — всё превращалось в данные. Образ зеленоглазой женщины спрессовался в строку отчёта. Это было удобно. Безопасно.
Он дошёл до отсека. Дверь закрылась.
Шур включил терминал. Запустил диагностику. Все параметры процессора с луковицей были в норме. Более чем в норме. Работал с эффективностью выше паспортной. Но это была не слепая работа механизма. Слаженность живого организма со средой. А среда была там, за стенами.
Руки потянулись к коммуникатору. Надо сделать отчёт. Пальцы замерли. Он понял, что не сможет. Не потому, что боялся. А потому, что любой отчёт будет ложью. Он опишет форму, состав, частоту. Но не опишет тишину пещеры, мерцание грибов, спокойствие в глазах сильвантки. Без этого описание станет профанацией.
Он отвернулся от терминала.
Подошёл к окну. Цитадель — идеальная, безжизненная. Где-то за её пределами гудел лес, мерцала пещера. Женщина с прожилками занималась своей работой. Два мира. Две истины. Он стоял посередине. Заражённый сомнением, которое было слаще уверенности.
Глава 7. Анатомия молчания
Дни потянулись странные. Жизнь текла по-прежнему. Ровно. Предсказуемо. Шур работал, присутствовал на планёрках, обменивался с Дреем сухими репликами. Но внутри всё переменилось.
«Луковица» работала безупречно. Слишком безупречно. Процессор не грелся. Не капризничал. От него исходило поле тихого удовлетворения. Шур украдкой касался его пальцами. Пытался уловить отзвук другого ритма.
Дрей заметил.
— Твой фотонник притих, — сказал он. — Наконец смирился? Или ты поставил новый?
— Нашёл более элегантное решение, — ответил Шур. Он солгал. Впервые о работе.
— Элегантность — когда деталь входит в паз. А у тебя стабилизация на несколько процентов выше паспортной. Аномалия. Надо разобраться.
«Разобраться» прозвучало приговором. Вскрыть. Препарировать. Убить магию.
— Временный всплеск, — быстро сказал Шур. — Внутренний резерв.
Дрей покачал головой, но отвернулся к своему терминалу. Шур выдохнул. Отсрочка.
Он понял: молчание — не слабость. Сопротивление. Он не мог рассказать о пещере, о сильвантке. Не поняли бы. Испортили бы. Его долг — хранить тайну.
Вечером пришла Реяна. На её попытки получить ласку он ответил холодно.
— Помнишь фигурки? — сказала она. — Я убрала. В дальний ящик. Глупые. Ненастоящие.
Шур промолчал.
Она ушла рано. Поцелуй в щёку был сухим. Шур остался один. Подошёл к окну. Смотрел в сторону леса. Вслушивался в тишину.
Глава 8. Эффект наблюдателя
После леса Шур стал замечать странные вещи. Едва заметную рябь на стене. Сбой в вентиляции. Задержку между вопросом Дрея и своим ответом. Он видел Цитадель не как данность, а как конструкцию. А любая конструкция несёт в себе семя разрушения.
С Реяной они перешли в фазу вежливого отчуждения. Их встречи напоминали ритуал. Утративший смысл, но совершаемый по инерции. В её присутствии он чувствовал себя особенно одиноко. Она была напоминанием о жизни, которую он больше не мог вести.
Однажды он поймал себя на мысли, что составляет отчёт об их последней встрече: «субъект Р. демонстрирует стабильность на фоне снижения вовлечённости». Он содрогнулся. Он начал мыслить их категориями. Цитадель въелась в его мышление.
Тогда он начал тихий бунт. Против себя. Против выдрессированной природы. Он позволял себе опаздывать. Вносил в отчёты мелкие ошибки. Учился бездельничать. Самому страшному греху.
Он стал замечать слишком пристальные взгляды. Щелчки в коммуникаторе после разговоров. Паранойя? Возможно. Но аномалии притягивают внимание.
Однажды он увидел двух техников. Они вскрывали панель вентиляции. Двигались слишком резко. Не сверялись с планшетами. Один поднял на Шура взгляд. Быстрый. Оценивающий. Чистый сканирующий луч.
Шур понял: это не техники. Санитары. Служба чистоты.
Он прошёл мимо. Дышал ровно. Чувствовал их взгляды на спине. Они уже здесь. Ничего не знают. Но проверка началась. Его приватная утопия стала линией обороны. А любая защита рано или поздно даёт сбой.
Глава 9. Протокол притяжения
Встречи поначалу были деловыми. «Луковица» требовала поднастройки. Термин резал слух своей ненаучностью, но Элира выражалась именно так.
Стоило артефакту надолго остаться в Цитадели — он начинал тосковать. Эффективность падала. Шур снова отправлялся в лес. Каждый раз — поединок с самим собой. С голосом Дрея в голове: «И что, опять к дикарям?»
Элира принимала его с безразличием почтальона. Она была поглощена своей работой. Не ремонтом — процессом, в котором материя не подчинялась, а откликалась.
Они говорили о частотах, резонансах, коэффициентах. Но даже в этой сухой почве пробивались ростки. Шур начал улавливать логику её действий. Странную, извилистую, но точную. Она задавала вопросы о Цитадели. Не из любопытства дикарки — с проницательностью инженера.
— Вы гнёте энергию в прямую линию, — сказала она однажды. — А она не любит. Любит течь. Как вода.
— Эффективность требует контроля, — машинально ответил он.
— Эффективность требует понимания, — поправила она.
Он начал замечать в ней детали. Как склоняет голову, прислушиваясь к чему-то. Как кончик языка появляется в уголке рта в моменты концентрации. Как пахнет её кожа — не гнилью, а смолой и травами.
Однажды он застал её за работой с живым растением. Она оплетала его проволочками и ворковала на непонятном языке.
— Болел, — пояснила она. — Уговариваю бороться.
Что-то в нём перевернулось. Он смотрел на её руки, на лицо, озарённое светом, и понял: перед ним не дикарка. Творец. Тот, кто исцеляет.
Шур стал задерживаться после настройки. Приносил безделушки: отполированный камень, кусок сплава, ненужную голограмму. Она принимала их серьёзно. Некоторые позже появлялись вплетёнными в её конструкции.
Он думал о ней даже в своей кабине, среди голых стен. Её образ всплывал неожиданно — и на мгновение мир Цитадели казался плоской подделкой.
Это уже был не научный интерес. Что-то древнее. Против чего не работали протоколы. Кавериты вывели это из обихода как ненужный атавизм. Но оно прорывалось с силой запретного знания.
Он не решался назвать это чувство по имени. Ошибка, которая чувствовала себя живее любой истины. И он уже не хотел её исправлять.
Глава 10. Прикосновение
Он пришёл без повода. С пустыми руками. Без диагноза, без технического задания. Просто пришёл.
Элира что-то паяла. Струйка дыма пахла смолой и металлом. Она обернулась, посмотрела на его руки, потом на лицо. Ничего не спросила.
Воздух стал вязким. Шур слышал, как стучит кровь в висках.
Он остановился в двух шагах. Она не отпрянула. Смотрела с тем же вниманием, с каким изучала механизм.
— Я… — начал он. Голос сорвался. — Я не могу больше…
Он не знал, что хотел сказать.
Она положила паяльник. Встала. Между ними оставался один шаг. Он видел прожилки у её висков, тёмные ресницы. Чувствовал запах — смола, озон и что-то третье.
Он протянул руку. Пальцы дрожали. Она посмотрела на дрожь, потом медленно подняла свою руку и коснулась его ладони.
Кожа была шершавой. Тёплой.
Они двинулись навстречу одновременно. Его руки обвили её талию. Её пальцы вцепились в его спину.
На её губах — горечь трав и сладость незнакомого плода.
Стены замерцали чаще. Будто пещера отозвалась.
Потом всё стихло. Они лежали на шкурах. Шур смотрел вверх и чувствовал, как рушатся последние опоры.
Элира положила голову ему на грудь.
— Теперь ты связан, — тихо сказала она. — Со мной.
Он знал. Закон симбиоза оказался сильнее законов Цитадели.
Глава 11. Предостережение Старейшины
Элира ещё не перевела дух после ухода Шура, как из тени выступил Залам.
Старейшина смотрел тяжело.
— Ты играешь с огнём, дитя. Пламя спалит не только тебя.
— Он приносит то, что нужно. Знания. Мост.
— Договориться? — старик усмехнулся. — С каверитами? Ты забыла историю.
Он опустился на каменный выступ. Жестом велел сесть.
— Тогда напомню тебе. Когда-то планета была домом трёх народов. Сильванты, кавериты, сансоры. Не враги. Соседи. Мы понимали язык леса. Они строили машины, чтобы пахать землю. Сансоры искали мудрость в горах.
Замолчал. Глядел сквозь камень.
— Потом каверитам стало мало. Они обратили взгляд на земли сансоров. Те отказались уходить. Сражались до последнего. Верили, что боги помогут. — Голос дрогнул. — Боги молчали.
Он посмотрел на Элиру.
— Кавериты сказали: сансоры неполноценны — у них по три оранжевых глаза. И смели их. Выжгли монастыри, книги, сады. Остался пепел. А мы наблюдали. Не вступились. Думали, беда обойдёт.
Он махнул рукой в сторону Цитадели.
— Затем кавериты пришли за нами. Война длилась долго. Никто не победил. Теперь живём в прогнившем перемирии. Любой луч света в щель может оказаться ловушкой.
Он положил руку ей на плечо.
— Твой каверит — дитя своего мира. Плоть от плоти. Мира, который видит в нас погрешность. Не забывай. Не дай сердцу ослепить разум. Иначе следующая встреча станет последней.
Залам шагнул назад. Растворился в темноте. Элира осталась одна. С тяжестью его слов.
Глава 12. План
Дверь раздвинулась с шипением. На пороге стоял Верховный Командор. С ним — двое адъютантов.
— Ну что, молодой человек? — голос бодрый. — Ставим точку в сильвантском вопросе?
— Так точно, — ответил Шур. Голос прозвучал механически.
— «Так точно» — это не ответ. Мы доводим дела до конца. Никакой суеты. Они даже не узнают. Генная инженерия. «Санитайзер» поразит только сильвантские цепочки. Они просто исчезнут. Погрешность в вычислениях.
Командор улыбался. Шур смотрел на него и думал: идея, доведённая до блеска, неотличима от безумия.
— А если они не хотят исчезать? — спросил Шур. Перебил старшего по званию.
— Хотеть не вредно, — усмехнулся Командор. — Вредно мешать прогрессу. Ты идёшь по улице и видишь тартунала. Ты не спрашиваешь его мнения. Ты просто наступаешь. Во имя чистоты. Мы — сапог прогресса.
Шур представил не тартунала. Элиру. Её зелёные глаза. Её пальцы, вплетающие мох в кристалл.
Он представил, как его нога давит её.
Внутри что-то щёлкнуло. Ярость кристаллизовалась. Превратилась в алмазную твердь решения.
Когда Командор ушёл, Шур сел за терминал. Пальцы стали твёрдыми. Он знал систему. Аварийные протоколы.
«Начните с себя», — подумал он.
«Санитайзер» будет перенастроен. Ударит по бункеру. Уничтожит каверитские метки. Акт идеального самоубийства.
Он понимал: придётся казнить и себя.
Симметрия.
****
Глава 13. Случайные переменные
Оставались Дрей и Реяна. Их нельзя было утащить за собой.
С Дреем Шур поступил просто.
— Старые кости надо разминать, — сказал он. — Ты ржавеешь.
Дрей скептически хмыкнул, не отрываясь от дисплея.
— У меня есть робот-тренер.
— Робот не знает твоих слабых мест.
Они пошли в игровой зал. Там стояли статуи сансоров — грубые, чёрные. Ритуальная насмешка.
— Ностальгия? — спросил Дрей.
— Проверим меткость.
Он катил шар. Шур — свой. Лязг, грохот.
— Как у тебя с Реяной? — небрежно спросил Дрей. — Готовитесь к слиянию?
— Нестыковки в настройках.
Шур сделал резкое движение. Сфера сорвалась и рухнула Дрею на ногу. Глухой стук. Дрей побелел, заскрипел зубами.
Перелом. Идеально. Не смертельно, но надолго.
Медицинский дрон зафиксировал ногу.
— Я — идиот, прости — пробормотал Шур.
— Пустяки, — ответил Дрей сквозь зубы.
Проблема решена. Дрей будет сидеть дома в день активации.
С Реяной сложнее. Её нельзя травмировать. Только обмануть.
Он позвонил вечером.
— Давай встретимся в День очищающих дождей. В том ароматнике у фонтана.
Реяна просияла. Он сам предлагал встречу! Не по расписанию!
— Конечно!
Он назвал время. То самое, когда сработает «Санитайзер».
Отключил связь. На языке осел противный привкус. Он предложил ей не свидание. Шанс остаться в живых.
Она побежит счастливая. Будет ждать. Строить планы. В которых ему уже нет места.
Он чувствовал себя тем, кто уничтожит палачей ценой собственной жизни. Тяжёлое знание. Но только половина пути. Впереди — другая встреча. Та, что могла обессмыслить всё. Или придать жертве последний смысл.
Глава 14. Неслучайная величина
Он пришёл к Элире. Она встретила у входа. Бледная. В глазах — непривычное волнение.
— Шур, я должна сказать. У нас будет ребёнок.
Мир сжался до точки. Тишина. Потом обвал: радость, запретная, дикая. И сразу — ужас. Ребёнок. Элира. Его план. То возмездие, чтобы спасти её. А теперь — их.
Она прочла его молчание по-своему.
— Ты думаешь о кодексах, — сказала она. — Нарушение. Расовое. Для твоих, для моих — преступление. Значит, нам нет места. Бежим. В горы. Спрячемся.
Он покачал головой.
— Не в кодексах дело.
Закрыл лицо руками.
— Я должен сказать.
И рассказал. Про «Санитайзер». Про перенастройку. Про то, что уничтожит командование. И себя. Чтобы спасти её. И ребёнка.
Она слушала. Молча. Лицо становилось суровее.
— Ты с ума сошёл, — прошептала. — Это развяжет войну. Они решат — это мы. Сотрут нас. Твой ребёнок не родится.
— Что же делать?
Она взяла его лицо в ладони.
— Перепрограммируй. Сделай, чтобы они не погибли. Чтобы забыли о плане. Решили, что это их воля.
Он смотрел на неё. Не грубое уничтожение. Изощрённая диверсия сознания.
— У меня не получиться. Слишком сложная задача. К тому же, потребуется время. Переписать код…
— У тебя ночь. Я не понимаю кодов. Но понимаю ритмы. Где система уязвима.
— Хорошо, — выдохнул он. — Попробуем. Уговорим.
Глава 15. Ночь уговоров
Магнитная доска выдержала двоих. Элира — в плаще с капюшоном. Под ним не видно ни волос, ни свечения.
У технозоны зиял вентиляционный люк. Ремонтники забыли закрыть. Через лабиринт каналов они проникли в бункер.
Оставалась дверь-шлюз. Один идентификатор — один проход. Элира прикоснулась к панели. Не молилась. Не просила. Узнавала. Система признала в ней нечто, для чего не была запрограммирована. Дверь отъехала.
В центре зала на возвышении — «Санитайзер». Вибрация непостижимой мощи.
Элира обошла устройство. Водила ладонями в воздухе.
— Холодный, — сказала. — Не говорит. Лишь внимает.
— У него интерфейс. Я могу…
— Нет. Твой интерфейс — крик в пустоту. Нужен проводник.
Взгляд упал на робота-уборщика.
— Через него я услышу ритм.
Шур вскрыл панель робота. Элира прислонила ладони к корпусу. Зашептала.
Вдруг отшатнулась. Бледная. Испарина на лбу.
— Не выходит. Слишком чужой. Нужен мох из пещеры. Споры. Прорастут в системе.
— Я не отпущу тебя одну.
— Нет выбора.
Он смотрел на неё. Решимость. Страх.
— Иди. Вернись до рассвета.
Она кивнула, накинула капюшон и выскользнула.
Шур остался один. Ждал. Рассвет тронул стекло бункера. Элира не вернулась.
Он отступил к «Санитайзеру». Лицо застыло. Внутри что-то оборвалось.
Он вернулся к своему плану.
****
Глава 16. Ночной поход
Тьма здесь была другой. Не лесной. Мёртвой. Прожекторы скользили по бетону как метрономы.
Элира двигалась у стен. Луч подползал — она замирала. Камеры она угадывала. Момент, когда глаз отворачивался.
Доска перенесла через открытое пространство. К спасительной полосе.
До леса оставалось немного. Нога провалилась.
Не крик. Выдох. Падение. Боль в ноге — острая, жгучая. Ловушка. Яма для зверя. Зверя здесь давно не было.
Голеностоп распухал. Стены гладкие, сырые.
Она попыталась встать. Упала. Закусила губу.
Время текло сквозь пальцы. Шур ждёт. План. Минуты растягивались. В лесу она позвала бы лианы. Здесь всё было мертво.
Она царапала стены. Срывалась. Каждый срыв — новый круг боли.
Сдаться — умереть дважды. Ребёнок.
Взгляд упал на корень. Старый. Полусгнивший. Но цепкий.
Она подтянулась. Уперлась здоровой ногой в выступ. Боль кричала. Она заставила её замолчать. Дюйм за дюймом.
Когда выползла, небо на востоке светлело. Грязно-серое.
Она лежала в грязи и крови. Глотала воздух. Не радость. Усталость.
Она опоздала. Игра проиграна. Финальный акт начинался без неё.
Глава 17. Протокол отстранения
Элира не вернулась. Шур не знал, что с ней. Мысль сводила с ума. Но время кончилось.
Он действовал на автомате.
Код изменён. «Санитайзер» больше не орудие геноцида. Теперь он кара. Скальпель для раковой опухоли. Высокомерие. Жестокость. Всё это скопилось в одном бункере.
Вошли торжественно. Командор. Инженеры. Стратеги. Идеологи. Те, кто ждал этого часа.
В стороне стояли столики. Графины с вином. Тонкие бокалы. Закуски нарезаны геометрически правильно. Кубики оба-грона. Спирали вяленого мяса.
— Готово? — спросил Командор.
— Так точно, — ответил Шур. Голос спокоен.
— Отлично! Я сам произведу активацию. Для истории.
Он указал на блестящую кнопку.
Кто-то поднял бокал:
— За новый мир!
— За мир без грязи и дикарей! — подхватил другой.
— Представляете, — обернулся Командор к свите, — на месте лесов разобьём поля. В заповедных зонах устроим охотничьи угодья. Постреляем.
Все засмеялись. Жирно. Самодовольно.
Шур смотрел на экран. Система спрашивала: «АКТИВАЦИЯ НЕОБРАТИМА. ПОДТВЕРДИТЕ?»
Он нажал «Y».
Командор нажал кнопку.
Щелчок. Вежливый. Зелёные индикаторы. Аплодисменты.
Командор замер. Улыбка застыла. Глаза остекленели. Он сложился пополам. Рухнул на пол.
Остальные — следом. Один за другим. Тихо. Аккуратно. Бокалы выпали из рук. Вино цвета ржавчины залило пол.
Последняя мысль Шура была горькой. Он подумал, что перегрелся. Как тот фотонный процессор. Система стёрла его. Как ошибку. Как отца, спасавшего ребёнка.
Робот-уборщик уже собирал осколки. Его сенсоры фиксировали тела. Классифицировали: мусор. В его алгоритмах не было раздела «трагедия». Только протокол. Бесконечный, чистый.
Глава 18. После щелчка
Элира очнулась на земле. Прихрамывая, добралась до леса. До пещеры.
Она понимала: уже ничем не помочь. Но всё ещё надеялась на чудо.
В какой-то момент земля ахнула. Коллективный стон. Каждое дерево, каждый лист содрогнулись.
Она упала на колени. Вцепилась в землю.
Образы долетали обрывками. Не взрыв. Не огонь. Тихий уход. Напряжённость, висевшая над миром, лопнула. Не с грохотом. С тем самым щелчком.
Она посмотрела в сторону Цитадели. Там что-то произошло.
Через час пришёл вестник. Молодой сильвант. Кожа исцарапана ветками.
— Элира! Вести с Цитадели!
Он говорил сбивчиво. Мёртвые. Сотни. Самые главные. Командование. Умерли одновременно. Аккуратно. Без следов насилия.
— Они думают, это мы! — выдохнул вестник. — Говорят, наше оружие. Требуют мести!
Элира слушала. Холодная волна поднималась.
Шур сделал это. Перечеркнул все её доводы. Одним щелчком.
Где-то в глубине шевельнулось облегчение. Он спас её народ. Ценой себя. Облегчение тут же затоптали.
— Старейшины на совете. Не знают, что делать.
— А молодые?
— Собирают отряды. Говорят: если они думают — пусть так и будет. Добьём зверя.
Идиоты. С обеих сторон. Слепые. Яростные. Кавериты ищут виноватого. Сильванты рвутся в бой.
— Скажи старейшинам, — сказала Элира. — Пусть прячут женщин и детей. В глубокие пещеры. Подальше от деревьев-крепостей.
Он не понял, но кивнул. Убежал.
Элира осталась одна. Положила руку на живот.
— Прости, — прошептала.
Она пыталась договориться. Но все вокруг оглохли.
Война началась. Не с битв и заявлений. С тихого щелчка. И рева взаимного непонимания.
Она пошла в пещеру. Прятаться. Выживать. Ради него.
Снаружи нарастал гул. Двигатели. Треск деревьев. Крики. Взрывы.
В этой какофонии терялся стук двух сердец. Матери и ребёнка. В эпицентре бури, которую породила любовь.
Глава 19. Разрыв корней
В первые дни войны Элира затаилась в пещере.
Она пыталась «уговорить» грибы светить ровнее. Они пульсировали как сердце испуганного зверя. Взывала к лианам-проводникам. Те транслировали обрывки паники и боли. Связная сеть леса рвалась на части.
Воздух отдавал гарью. По утрам на листьях оседала не роса — серая пыль. Лес кашлял. Элира чувствовала это кожей.
Она вела записи. «Грибы-громовники потемнели. Река зеркальной рыбы покраснела. Рыба всплыла брюхом». Это был некролог.
Приходили старейшины. Просили совета. Она показывала свитки с закорючками. Они качали головами и уходили.
Приходили молодые. Глаза горели.
— Мы отбросили их железных жуков!
— Лес умирает, — говорила Элира.
— Он сражается за нас!
— Он умирает за вас. Когда умрёт — что вы будете делать? Жевать камни?
Они не слышали. Уходили, чтобы не вернуться.
Она разговаривала только с ребёнком. Рассказывала, каким был лес. Боялась, что он никогда не узнает.
Однажды ночью грохот раздался близко. С потолка посыпались камни. Потом новый звук — механический скрежет. Гусеницы. Голоса. Каверитские. Грубые. Злые.
Они были здесь.
Она бросилась к лиане-проводнику. Вцепилась.
Ничего.
Связь оборвалась. Не постепенно. Сразу. Как перерезанный нерв. Лес по эту сторону умер.
Она вышла из пещеры. Вдохнула воздух смерти.
Повернулась спиной к зареву. Скрылась во тьме леса, который уже не был ни домом, ни союзником. Просто укрытием.
Глава 20. Последний знак
Война имела свой ритм. Сначала — частый, как барабанная дробь. Атаки, взрывы, крики. Потом ритм стал медленнее, глуше. Гул бомбёжек, скрежет техники, треск биотехнологий, которые уже плохо слушались.
Лес умирал. Деревья-крепости чернели и рассыпались в труху. Реки несли жидкую грязь. В воздухе поселился вкус гари и металлической пыли.
Элира почти не выходила из пещеры. Светящиеся грибы чахли. Она использовала каверитские аккумуляторы, добытые в заброшенных аванпостах. Её мир сузился до нескольких метров. Наука свелась к примитивной алхимии: как отфильтровать воду, как отличить съедобный корень от ядовитого, как залечить рану от осколка.
Она разговаривала только с ребёнком.
Он родился в ночь, когда грохот снаружи поутих. Роды были тихими, мучительными, одинокими. Она перекусила пуповину и прижала к груди маленькое сморщенное существо. Кожа — странного стального оттенка. Глаза не светились зелёным. Были тёмными, почти чёрными.
Она назвала его Лер. На древнем наречии — «последний след».
Лер рос быстро. Медлительность была смертью. Он не смеялся. Редко плакал. Первыми игрушками стали осколок стеклокристалла и высохший плод светящегося гриба. Символы двух миров, которые он не увидит целыми.
Элира кормила сына грудью. Молоко пахло горечью. Она рассказывала не сказки — свод правил выживания. «Не выходи на красную землю». «Если услышишь гул — беги вглубь». «Если увидишь человека в серой одежде — стань камнем».
Иногда она пыталась рассказать о другом мире. О запахе цветущего среброцвета. Слова застревали в горле. Звучали фальшиво. Лер слушал молча. Потом брал осколок стеклокристалла и чертил на стене геометрические фигуры. В нём просыпалась кровь отца.
Однажды он принёс в пещеру цветок. Чахлый, кривой. Пророс на куче радиоактивного мусора. Лер молча протянул его матери.
Вечером Элира сделала последнюю запись в журнале.
«Лер принёс цветок. Я объяснила, что это красота. Кажется, не понял. Спросил, съедобный ли он».
Она больше не вела наблюдений. Единственной связью с реальностью стал он. Мальчик с тёмными глазами. В котором угадывались черты двух взаимно уничтоживших друг друга правд.
Глава 21. Акт безупречной логики
Лер не дорос до плеча матери, когда впервые убил человека. Осознанно. Хладнокровно.
Они рылись в развалинах каверитского склада. Искали консервы, батареи, клей. Элира чувствовала себя чужой среди мёртвого металла. Лер двигался как дома.
Он услышал скрип. Замер. Мозг обработал данные: один человек, голодный, опасность максимальная.
Он метнулся за ящики. Элира за ним.
Из-за угла вышел каверит. Лохмотья, сажа, ожоги. В руках — дубина с гвоздями. Глаза выцветшие, бешеные.
Он увидел Элиру. Рванул вперёд.
Элира застыла.
Лер подставил под ноги бегущему ржавую балку. Тот споткнулся, полетел. Не успев упасть, получил удар осколком стеклокристалла в основание черепа.
Хруст. Каверит дёрнулся и затих.
Лер постоял. Потом наклонился, обыскал карманы. Нашёл шоколадный батончик и патроны. Сунул в мешок.
Поднял глаза на мать. Лицо спокойное.
— Он был один. Надо уходить.
Элира смотрела. Внутри холодело.
— Ты убил его.
Лер нахмурился.
— Он напал. Я защитил нас. Логично.
— Можно было оглушить. Напугать. Убежать.
— Нелогично. Оглушённый очнётся. Испуганный приведёт других. Бегство — потеря ресурсов.
Он говорил голосом отца. Чисто. Без эмоций.
Элира отшатнулась. В этот момент она поняла, что потеряла его. Не физически. Он стоял рядом. Живой. Она потеряла его душу.
Вечером в пещере было тихо. Лер разбирал трофеи. Протянул ей батончик.
— Держи. Твой баланс низок.
Не забота. Логика. Слабая мать — угроза выживанию.
Элира разломила батончик. Половину протянула обратно.
— Надо делиться.
Лер посмотрел на половинку. Потом на неё. Его мозг, наверное, зафиксировал нелогичность. Но он взял. Кивнул.
Элира отвернулась. Заплакала тихо. Чтобы не нарушать логику его безупречного мира. Где не было места слезам.
Глава 22. Неумолимость Железного Плода
Лер отсчитывал очередной круг планеты вокруг светила. Он возмужал. Выглядел старше лет. Лицо утратило мягкость. Глаза — два угля — жили неистово.
Пещера преобразилась. Лер расчистил завалы, наладил сбор воды, поставил ловушки. Из обломков и ядовитых растений.
Элира смотрела. Гордость и ужас. В нём просыпался гений отца. Но направленный на контроль. Его договорённости с миром были просты: подчинись или исчезни.
Они редко выходили вместе. Лер совершал вылазки один. Возвращался с припасами и информацией.
— Каверитов в секторе Дельта почти не осталось, — сказал он однажды. — Бродят единицы. Техника обратилась в прах.
Элира молча растирала коренья.
— Сильванты тоже, — продолжил он. Ровно, бесстрастно. — Деревья сгнили. Лианы ослепли. Прячутся в норах. Поедают друг друга.
— Не может быть.
— Я видел. Выживает самый приспособленный. Тот, кто может потреблять что угодно. И кого угодно.
Он подошёл к карте на стене. Отмечал движение групп, источники воды, зоны заражения.
— Их осталось горстка. Это не война. Агония.
Элира смотрела на его спину.
— Ты общаешься с ними?
— Наблюдаю.
— Зачем?
— Они — ошибка. Которая тиражируется. Не видят, что война кончилась. Кончилась не потому, что кто-то победил. Кончилось топливо.
Он шагнул к ней. Тень накрыла её.
— Мы выжили. Потому что не были ни теми, ни другими.
— Мы прятались.
— Мы эволюционировали. Следующий шаг. Не можем позволить реликтам тянуть нас в могилу.
— Что ты задумал?
— Кто-то должен положить конец. Если не понимают слов — заставить силой. Не понимают силы — уничтожить.
— Ты ошибаешься. Как когда-то твой отец.
— Он был сентиментален. Уничтожил командование, но не предложил ничего взамен. Я дам структуру. Смешанные браки. Одну расу. Несогласных — устраним.
Он говорил о благе. В его устах это звучало приговором.
Элира отступила к стене.
— Ты становишься ими. Теми, кого ненавидел отец.
Лер посмотрел с сожалением.
— Я — единственный, кто может остановить их. Понимаю и тех, и других. У меня нет слабости. Нет сентиментов. Только необходимость.
Он повернулся к карте. К чертежам. К новому миру на костях старого.
Элира стояла у холодного камня. Проиграла. Спасала тело от войны. Не спасла душу от той же болезни.
Война перешла в новую фазу. Главным полем битвы стала пещера. Главным противником Лера — она.
Он был будущим. Она — прошлым. Будущее оказалось столь же безжалостным, как пустота между звёзд.
Глава 23. Хранительница угасшего шёпота
Лер опять ушёл из пещеры. Сказал, что будет к вечеру.
Мысль пришла внезапно. Элира вспомнила рассказы старейшин о растении «Молчальник». Оно не убивало. Забирало жизненную силу тихо, без боли. Возвращало дух земле.
Она не чувствовала жалости. Ни ненависти. Только необходимость.
Когда Лер вернулся, она сидела у входа.
— Ну как? — спросила.
— Всё по плану. Два сильванта осмелились возражать. Говорили, не будут спариваться с каверитами. Пришлось устранить. Демонстрация силы.
Он даже не взглянул на неё.
Вечером Элира поставила на огонь котёл. Добавила успокаивающие травы. Потом незаметно бросила щепотку тёмных спор. Они растворились беззвучно. Не изменили ни цвета, ни запаха.
Она помешала отвар. Плавно. Ритуально.
Налила в деревянную чашу. Понесла.
— Выпей. Ты устал.
Он взял чашу. Не взглянул.
— За новый мир, — тихо сказала Элира.
Он кивнул. Сделал большой глоток. Допил. Поставил чашу. Снова углубился в расчёты.
Она отошла в тень.
Он умер тихо. Сначала перестал водить стилом по пергаменту. Рука замерла. Потом откинулся на каменную плиту. Закрыл глаза.
Дыхание стало ровным. Глубже. Медленнее.
Ни судорог. Ни хрипов.
Он открыл глаза один раз. Взгляд ясный, устремлённый внутрь.
Губы шевельнулись.
— Логично…
И всё.
Элира опустилась на колени. Положила руку ему на лоб. Тёплый.
Она не чувствовала вины. Только пустоту. Она совершила то, что должна была. Думала — акт милосердия. Вырывает корень тирании.
Она ошибалась.
Глава 24. Последняя память
Утром Элира вышла из пещеры. Пошла туда, где ютились последние выжившие.
Кавериты с одной стороны высохшего русла. Сильванты — с другой. Скалились друг на друга.
— Война кончена, — сказала Элира. Голос прозвучал громко в мёртвой тишине. — Моего сына нет. Вам не на кого надеяться.
Она ждала шока. Растерянности. Облегчения.
Дождалась другого.
Седой каверит выступил вперёд. Лицо в шрамах.
— Кто убил? — просипел он.
— Неважно. Его нет. Вы можете…
— Они! — заверещал каверит. Ткнул пальцем в сильвантов. — Отравили! Как всё, к чему прикасаются!
Сильванты загалдели.
— Лжецы! Ваша холодная сталь! Вы убили его, чтобы не дать нам объединиться!
Элира стояла. Смотрела, как гаснут последние искры разума. Им нужен был виноватый. Без врага их существование теряло смысл.
— Нет… — попыталась она.
Голос утонул в гуле.
— Они отравили!
— Умертвили своей магией!
— Добить!
— Отомстить!
Они набросились друг на друга. Без оружия. Голыми руками. Зубами. Камнями. Палками. Не бой — последний акт самоуничтожения.
Через несколько часов наступила тишина.
Элира стояла посреди поля. Усеянного телами. Абсолютно одна.
Она не заметила, как из леса выползли ящеры. Панцирные. Крупные. Один направился к ней. Раскрыл пасть.
Что-то просвистело. Шип вонзился ящеру в глаз. Тот рухнул.
Элира подняла взгляд. Из-за обгорелого ствола на неё смотрела женщина. С тремя оранжевыми глазами. В руках — лук.
Сансорка сделала знак: замри. Бесшумно сменила позицию. Выдернула стрелу. Следила за стадом.
Когда ящеры ушли, она выпрямилась.
— Идёшь? — спросила хрипло. — Одна здесь — мёртвая.
Элира кивнула.
— Сначала мясо, — добавила женщина. Протянула нож.
Они принялись разделывать ящера.
— Славная охота, — сказала сансорка.
Потом они ушли. Не оглядываясь. Унося мясо. Оставляя поле последней битвы птицам и ветру.
Глава 25. Племя Угасшего Неба
Высоко в горах, где воздух звенел от разреженности, прятались сансоры. Те, кого не добили. Жили в пещерах и хижинах из шкур. Прилепились к скалам, как ракушки.
Разведчица Анара привела измождённую женщину и двух голодных детей. Сильвантку с угасшими прожилками. Девочку с прозрачными ушами. Мальчика-каверита с холодным, умным взглядом.
Сансоры зароптали.
— Привела змеёнышей! Нагуляла!
— Это не её дети, — сказала Анара. — Она была одна. Посреди мёртвых. Ящеры подходили.
— Она ждала смерти! Принесёт её нам!
— А мы разве не ждём? — Анара усмехнулась. — Она сильвантка. Умела договариваться с землёй. Может, помнит то, что мы забыли.
Толпа сомкнулась. Пахло линчеванием. Девочка заплакала. Мальчик вцепился в плащ Анары.
Тогда вперёд шагнул старик. Саук. Его голос был тихим, но все замолчали.
— Молчите. Вы о детях. Они потеряли всё, как и мы.
— Они враги!
— Их предки были врагами, — сказал Саук. — Если мы убьём их, кем станем? Такими же каверитами? Или сильвантами, которые смотрели и молчали? Мы станем хуже.
Он закашлялся. Выпрямился.
— Мы прятались здесь, чтобы помнить. Мы не убьём их.
Повернулся к женщинам:
— Дайте детям поесть. Обогрейте.
Ропот не утих, но неповиновения не случилось.
Детей накормили. Девочка-сильвантка робко улыбнулась маленькому сансору. Тот протянул ей камушек в форме звезды. Мальчик-каверит достал обломок шестерёнки и показывал другим, как она крутится.
Через час они играли все вместе. Смех разлетался по ущелью. Ни ненависти, ни страха.
Анара увела Элиру в свою хижину. Жарила мясо.
— Почему ты спасла меня? — спросила Элира.
— Причины есть, — буркнула Анара.
— Я ничего не знаю.
— Знаешь, как выжить одной. А они разучились. Ждут, что вождь или боги укажут путь. Боги молчат. Кто-то должен толкнуть их.
— И ты думаешь, я?
— Ты как падающая звезда. Конец или начало — зависит от них.
Она протянула мясо. Элира взяла. Жёсткое, горькое. Жевала механически.
За стеной выла позёмка. Единственный звук в Великой Тишине гор. Тишине, где предстояло родиться чему-то новому. Или окончательно умереть.
Глава 26. Ирония Звёздных Маршрутов
В офицерской столовой корабля сидели двое. Дэнвиг и Сакарман. За окном — бездна с алмазной пылью звёзд.
Дэнвиг погрузил щипцы в чашу. Извлёк трепещущий мешочек с жидкостью.
— Попробуйте. Глоталки с озера Скорби. Добывают раз в сто лет. Вкус — как тоска по дому, которого не было.
Сакарман брезгливо принял угощение.
— Завтра выходим к цели, — сказал Дэнвиг. — Астра-2901. «Лазурная». Сопротивления нет.
— У меня альтернатива, — Сакарман провёл рукой над столом. Возникла голограмма. — Свежий анализ. Планета серая. Шрамы, струпья. Экологическая катастрофа. Внутренний конфликт.
Дэнвиг поморщился.
— Очередь на очистители. Годы ждать.
— Есть Астра-2512. Зелёная. Голубая. Но придётся зачистить аборигенов.
— Приручить, — лениво поправил Дэнвиг. — Надоела утилизация.
— Добрый вы, командир.
Сакарман переключил голограмму. Планета с лесами и океанами.
— Анекдот свежий? «Алло, комитет? Меня похитили инопланетяне». — «Вы пьяны?» — «Так совпало».
Они фыркнули.
Дэнвиг посмотрел на снимки умирающей планеты.
— Летели три года. А праздник уже отгремел. Кто-то всё съел, выпил, посуду перебил. Осталась вонь.
Он отпил «Звездопада».
— Готовь бумаги. На новое место.
Сакарман кивнул.
— Вселенная по спирали. Одни кончают, другие начинают.
— Только бы не кончить так же, — тихо сказал Дэнвиг.
Он вдруг увидел в окне три оранжевые звезды. Они выстроились в ряд. И это была не иллюзия. Они стояли нерушимо. Как догмат. Как последний оплот веры в выморочном мире.
