вселенная в профиль

Послесловие к ускользанию... «Вселенная в профиль» — я ведь не случайно так назвал это стихотворение, написанное в качестве экспромта, на одном дыхании, текст-настроение. Кстати, профиль — он ведь и разрез. Например, геологический. Идешь по земле, а под ногами — пласты, тысячелетия, пустоты скрытые. Вертикаль. Так и здесь. «Вселенная в профиль» — это и тот самый разрез, что вскрывает внутренность вещи. Её скрытое строение. Ну да, в профиль — это еще и вид сбоку. Когда смотришь на человека именно сбоку — видишь не только нос, лоб, подбородок, но и отмечаешь, какая у него фигура и даже походка, хотя он при этом может даже не шелохнуться. А если это женщина — и если, скажем, у нее пятый размер — то мужской взгляд, конечно, задержится именно там… Там, где и должно. И тогда — «ну а груди твои повторяли вселенную в профиль» — это женское тело как лоно мира — но увиденное не в фас, а именно в профиль. Это не сравнение даже. Это — откровение. «Я блуждал по тебе и в тебе». Чувственный, откровенный образ. Эротика. Но это — и блуждание по материку, которого ещё нет на карте. Топография — но внутренняя. Странствие по ландшафту, который и плоть, и дух, и территория сразу. Мир сжимается до шероховатости кожи, до запаха левкоя — единственного, конкретного. До ожога пальцев. А этот ожог… «будто трогал в золе запечённый картофель» — это не для красоты. Это из детства. Из того, подлинного. Помните? Костёр уже в золе, темно, страшновато немного, и ты выковыриваешь оттуда, из теплой серой золы, эту картофелину — обугленную, горячую до боли. Вся она — сконцентрированное тепло уходящего дня, запах дыма, тайна. Пальцы действительно жжёт. Вот и здесь — прикосновение к другой коже это не ласка. Это именно ожог. Ожог подлинностью, её жаром, её «запечённостью» в миг. А дальше — опьянение. «Мы же пили до дна». Грех — это если не допить, отступиться, не принять до конца. А мы — приняли. И деталь — «поясок от халата… застыл словно кобра»… Поясок — это уже не одежда, это знак внезапной остановки времени. Тишина в самом центре бури. И потом — распад. Память, которая не хранит лица. Дробит его. «Расплывчатый образ / силуэт / очертание / тень / ощущение / призрак». Это не просто забывание. Это — процесс. Постепенная утрата конкретики, распыление целого на категории восприятия. Человек уходит, остаётся лишь смутное дрожание воздуха на том месте, где он был. «Но я помню». И дальше — не конкретику, нет. «Повсюду / повсюду / игристые / брызги». Вот что осталось. Не она. Не её черты. А это всеобъемлющее, всезаполняющее ощущение игристых брызг. Это не шампанское, конечно. Это — скорее, от слова игра. Игра гормонов, молодости, того самого пьянящего напитка бытия, который взболтали и открыли. И он рассыпался миллионом брызг. Они и есть — осколки той самой, явившейся на миг в профиль, вселенной. Они повсюду. В памяти. В воздухе. В самом взгляде на мир, который после этого уже никогда не будет цельным и спокойным. Только — искристым, дробным. И обжигающим, как запечённая картошка из костра.