Стихи Ильи Эренбурга

Я так любил тебя — до грубых шутокИ до таких пронзительных немот,Что даже дождь, стекло и ветки путал,Не мог найти каких-то нужных нот.Так только варвар, бросивший на форумКосматый запах крови и седла,Богинь обледенивший волчьим взоромЗанеженные зябкие тела,Так только варвар, конь чей, дико пенясь,Ветрами заальпийскими гоним,Копытом высекал из сердца пленницИсточники чистительные нимф,И после, приминая мех медвежий,Гортанным храпом плача и шутя,Так только варвар пестовал и нежилДиковинное южное дитя.Так я тебя, без музыки, без лавра,Грошовую игрушку смастерил,Нет, не на радость, как усталый варвар,Ныряя в ночь, большую, без зари.1924

 

Я смутно жил и неуверенно,И говорил я о другом,Но помню я большое дерево,Чернильное на голубом,И помню милую мне женщину,Не знаю, мало ль было сил,Но суеверно и застенчивоЯ руку взял и отпустил.И все давным-давно потеряно,И даже нет следа обид,И только где-то то же деревоЕще по-прежнему стоит.1945

 

Я слышу всё — и горестные шепоты,И деловитый перечень обид.Но длится бой, и часовой, как вкопанный,До позднего рассвета простоит.Быть может, и его сомненья мучают,Хоть ночь длинна, обид не перечесть,Но знает он — ему хранить порученоИ жизнь товарищей, и собственную честь.Судьбы нет горше, чем судьба отступника,Как будто он и не жил никогда,Подобно коже прокаженных, струпьямиС него сползают лучшие года,Ему и зверь и птица не доверятся,Он будет жить, но будет неживой,Луна уйдет, и отвернется дерево,Что у двери стоит, как часовой.1958

 

Я сегодня вспомнил о смерти,Вспомнил так, читая, невзначай.И запрыгало сердце,Как маленький попугай.Прыгая, хлопает крыльями на шесте,Клюет какие-то горькие зернаИ кричит: «Не могу! Не могу!Если это должно быть так скоро —Я не могу!»О, я лгал тебе прежде,—Даже самое синее небоМне никогда не заменитБольного февральского снега.Гонец, ты с недобрым послан!Заблудись, подожди, не спеши!Божье слово слишком тяжелая роскошь,И оно не для всякой души.Май 1914

 

Я помню, давно уже я уловил,Что Вы среди нас неживая.И только за это я Вас полюбил,Последней любовью сгорая.За то, что Вы любите дальние сныИ чистые белые розы.За то, что Вам, знаю, навек сужденыПо-детски наивные грезы.За то, что в дыханье волнистых волосМне слышится призрачный ладан.За то, что Ваш странно нездешний вопросНе может быть мною разгадан.За то, что цветы, умирая, горят,За то, что Вы скоро умрете,За то, что творите Ваш страшный обрядИ это любовью зовете.

 

Я не трубач — труба. Дуй, Время!Дано им верить, мне звенеть.Услышат все, но кто оценит,Что плакать может даже медь?Он в серый день припал и дунул,И я безудержно завыл,Простой закат назвал кануномИ скуку мукой подменил.Старались все себя превысить —О ком звенела медь? О чем?Так припадали губы тысяч,Но Время было трубачом.Не я, рукой сухой и твердойПеревернув тяжелый лист,На смотр веков построил ордыСлепых тесальщиков земли.Я не сказал, но лишь ответил,Затем что он уста рассек,Затем что я не властный ветер,Но только бедный человек.И кто поймет, что в сплаве медномТрепещет вкрапленная плоть,Что прославляю я победыМеня сумевших побороть?Июль 1921

 

Я не знаю грядущего мира,На моих очах пелена.Цветок, я на поле брани вырос,Под железной стопой отзвенела моя весна.Смерть земли? Или трудные роды?Я летел, и горел, и сгорел.Но я счастлив, что жил в эти годы,-Какой высокий удел!Другие слагали книги пророчеств,Племена небес стерегли.Мы же горим, затопив полярные ночиКостром невозможной любви.Небожители! Духи! Святые!Вот я, слепой человек,На полях мятежной РоссииПрославляю восставший век!Мы ничего не создали,Захлебнулись в тоске, растворились в любви,Но звездное небо нами разодрано,Зори в нашей крови.Гнев и смерть в наших сердцах,На лицах отсвет кровавый -Это мы из груди окаменевшего творцаМечом высекали новую правду.Март 1919

 

Я знаю: будет золотой и долгий,Как мед густой, непроходимый полдень,И будут с гирями часы на кухне,В саду гудеть пчела и сливы пахнуть.Накроют к ужину, и будет вечер,Такой же хрупкий и такой же вечный,И женский плач у гроба не нарушитНи чина жизни, ни ее бездушья.1940

 

Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете,Что Вас давно покинули страданье и тоскаИ, задремавши вечером, Вы тихо-тихо таете,Как тают в горных впадинах уснувшие снега.Вы тихая, Вы хрупкая, взгляну, и мне не верится,Что Вы еще не умерли, что вы еще живы.И мне так странно хочется, затем лишь, чтоб увериться,Рукой слегка дотронуться до Вашей головы.Я Вам пою, и песнею я сердце убаюкаю,Чтоб Вы могли, с улыбкою растаяв, - умереть.Но если б вы увидели, с какою страшной мукою,Когда мне плакать хочется, я начинаю петь...

 

Я должен вспомнить - это было:Играли в прятки облака,Лениво теплая кобылаВыхаживала сосунка,Кричали вечером мальчишки,Дожди поили резеду,И мы влюблялись понаслышкеВ чужую трудную беду.Как годы обернулись в даты!И почему в горячий деньПошли небритые солдатыИз ошалевших деревень!Живи хоть час на полустанке,Хоть от свистка и до свистка.Оливой прикрывали танкиВ Испании.Опять тоска.Опять несносная тревогаКричит над городом ночным.Друзья, перед такой дорогойПрисядем малость, помолчим,Припомним все, как домочадцы,-Ту резеду и те дожди,Чтоб не понять, не догадаться,Какое горе впереди.1939

 

Я в тени своей ногами путался.Кошка шла за мнойИ мяукала.Не ластись, не пой, не ной!Моя ненаглядная -Видит Бог -Приправляет мышьим ядомСвадебный пирог.У нее хорошенькие ящички,В каждом ящике по колечку.А в последнем мышка плачется,Плачется, мечется.Попляши ты с ней немного,Ласковая, поиграй!А меня пусти моей дорогойВ рай...Июнь 1915

 

. . . . . . . . . . . .Я бы мог прожить совсем иначе,И душа когда-то создана былаДля какой-нибудь московской дачи,Где со стенок капает смола,Где идешь, зарею пробужденный,К берегу отлогому реки,Чтоб увидеть, как по влаге соннойБегают смешные паучки.Милая, далекая, поведай,Отчего ты стала мне чужда,Отчего к тебе я не приеду,Не смогу приехать никогда?..Февраль или март 1913

 

Чужое горе — оно, как овод,Ты отмахнешься, и сядет снова,Захочешь выйти, а выйти поздно,Оно — горячий и мокрый воздух,И как ни дышишь, все так же душно.Оно не слышит, оно — кликуша,Оно приходит и ночью ноет,А что с ним делать — оно чужое.1945

 

Чтоб истинно звучала лира,Ты должен молчаливым быть,Навеки отойти от мира,Его покинуть и забыть.И Марс, и Эрос, и Венера,Поверь, они не стоят всеСтиха ослепшего ГомераВ его незыблемой красе.Как математик логарифмы,Как жрец законы волшебства,Взлюби ненайденные рифмыИ необычные слова.Ты мир обширный и могучийС его вседневной суетойОтдай за таинство созвучий,Впервые познанных тобой.Ты не проси меча у Музы,Не уводи ее во храмИ помни: всяческие узыПротивны истинным певцам.Пред Музой будь ты ежечасно,Как ожидающий жених.Из уст ее прими бесстрастноДоселе не звучащий стих.1911

 

Что седина! Я знаю полдень смерти -Звонарь блаженный звоном изойдет,Не раскачнув земли глухого сердца,И виночерпий чаши не дольет.Молю,- о ненависть, пребудь на страже!Среди камней и рубенсовских телПошли и мне неслыханную тяжесть.Чтоб я второй земли не захотел.Январь 1922

 

Что любовь? Нежнейшая безделка.Мало ль жемчуга и серебра?Милая, я в жизни засиделся,Обо мне справляются ветра.Видя звезд пленительный избыток,Я к земле сгибаюсь тяжело —На горбу слепого следопытаПрорастает темное крыло.И меня пугает равнодушье.Это даже не былая боль,А над пестрым ворохом игрушекЗвездная рождественская соль.Но тебя я не могу покинуть!Это — голову назад — еще!—В землю уходящей ПрозерпиныПахнущее тополем плечо.Но твое дыханье в диком мире —Я ладонью заслонил — дыши!—И никто не снимет этой гириС тихой загостившейся души.

 

Чем расставанье горше и труднее,Тем проще каждодневные слова:Больного сердца праздные затеи.А простодушная рука мертва,Она сжимает трубку или руку.Глаза еще рассеянно юлят,И вдруг ныряет в смутную разлукуКак бы пустой, остекленелый взгляд.О, если бы словами, но не теми,-Быть может, взглядом, шорохом, рукойОстановить, обезоружить времяИ отобрать заслуженный покой!В той немоте, в той неуклюжей грусти -Начальная густая тишина,Внезапное и чудное предчувствиеГлубокого полуденного сна.1939 или 1940

 

Помню день, проведенный в Лукке,Дым оливок, казавшийся серым,Небо, полное мути,Желтого зла и серы.У школыШумели мальчишки.С вала мы видели крыши,И дым над ними лежал тяжелый.Томили пахучие липы...Я взглянул в твои глаза -Они усмехались дико.В фруктовой лавке сказали, что будет гроза.Мы сели напротив часовни,Там, где серый камень и липы.Ветер пришел и крикнул:"Это будет сегодня!Но печально сияла небесная Роза,Сияла Роза иных садов.Никакие грядущие грозыНе могли развеять ее лепестков.Май 1914

 

Чай пила с постным сахаром,Умилялась и потела.Страшила смертными деламиСвое веское тело."Ручки вы мои, ножки,Слушайте, послушайте,Как сороконожкиБудут кушать вас.Черт уставит ночьюОстрыми гвоздями мягкую кровать.Будет каждый встречный ангелочекВас щипать!"И хлестала, кувыркалась, уступала,Разметавшись донага,Светлым маслом умащалаТемного врага.Но Господь услышал в день СубботнийТвари ярость и испуг.Он призвал ее. От слабой плотиИзошел какой-то теплый дух.Июнь 1915

 

Каин звал тебя, укрывшись в кустах,Над остывшим жертвенником,И больше не хотело ни биться, ни роптатьЕго темное, косматое сердце.Слушая звон серебреников,Пока жена готовила ужин скудный,К тебе одной, еще медлящей,Простирал свои цепкие руки Иуда.ТихоТебя зовутСолдат-победитель,Вытирая свой штык о траву,Дряхлый угодник,Утружденный святостью и тишиной,Торжествующий любовник,Чуя плоти тяжкий зной.И все ждут тебя, на уста отмолившие, отроптавшиеНалагающую метельный серебряный перст,И все ждут последнюю радость нашу —Тебя, Смерть!Отцвели, отзвенели, как бренное золото,Жизни летучие дни.Один горит еще — последний колос,—Его дожни!О, час рожденья, час любви, и все часы, благословляю вас!Тебя, тебя,— всех слаще ты,— грядущей смерти час!Страстей и дней клубок лукавый...О чем-то спорят, плачут и кричат...Но только смертью может быть оправданЗемной и многоликий ад.Там вкруг города кладбища.От тихих забытых могилСтановится легче и чищеСердце тех, кто еще не почил.Живу, люблю, и всё же это ложь,И как понять, зачем мы были и томились?..Но сладко знать, что я умру и ты умрешь,И будет мерзлая трава на сырой осенней могиле.Внимая весеннему ветру, и ропоту рощи зеленой,И шепоту нежных влюбленных,И смеху веселых ребят,Благословляю, Смерть, тебя!Растите! шумите! там на поворотеВы тихо улыбнетесь и уснете.Блаженны спящие —Они не видят, не знают.А мы еще помним и плачем.Приди, последние слезы утирающая!Другие приходят, проходят мимо,Но только ты навсегда.Прекрасны мертвые города.Пустые дома и трава на площадях покинутых.Прекрасны рощи опавшие,Пустыня, выжженная дотла,И уста, которые не могут больше спрашивать,И глаза, которые не могут желать,Прекрасно на последней странице БытияЗолотое слово «конец»,И трижды прекрасен, заметающий мир, и тебя, и меня,Холодный ровный снег.Когда ночи нет и нет еще утраИ только белая мгла,Были минуты —Мне мнилось, что ты пришла.Над исписанным листом, еще веря в чудо,У изголовья, слушая дыханье возлюбленной,Над милой могилой —Я звал тебя, но ты не снисходила,Я звал — приди, благодатная!Этот миг навсегда сохрани,Неизбежное «завтра»Ты отмени!О, сколько этих дней еще впереди,Прекрасных, горьких и летучих?Когда ты сможешь придти — приди,Неминучая!Ты делаешь милым мгновенное, тленное,Преображаешь жизни скудный день,На будничную землюБросаешь ты торжественную тень.Любите эти жаркие, летние розы!Любите ветерка каждое дыханье!Любите, не то будет слишком поздно!О, любимая, и тебя не станет!..Эти милые губы целую, целую —Цветок на ветру, а ветер дует...О, как может любить земное сердце,Чуя разлуку навек, навек!Благословенна любовь, освященная смертью!Благословен мгновенный человек!О, расторгнутые узы!О, раскрывшаяся дверь!О, сердце, которому ничего не нужно!О, Смерть!В твое звездное лоноЕще одну душу прими!Я шел. Я пришел. Я дома.Аминь.Ноябрь 1918

 

Уходят улицы, узлы, базары,Танцоры, костыли и сталевары,Уходят канарейки и матрацы,Дома кричат: "Мы не хотим остаться",А на соборе корчатся уродцы,Уходит жизнь, она не обернется.Они идут под бомбы и под пули,Лунатики, они давно уснули,Они идут, они еще живые,И перед ними те же часовые,И тот же сон, и та же несвобода,И в беге нет ни цели, ни исхода:Уйти нельзя, нельзя мечтать о чуде,И все ж они идут, не камни - люди.1940

 

Упали окон вековые веки.От суеты земной отрешены,Гуляли церемонные калеки,И на луну глядели горбуны.Старухи, вытянув паучьи спицы,Прохладный саван бережно плели.Коты кричали. Умирали птицы.И памятники по дорогам шли.Уснув в ту ночь, мы утром не проснулись.Был сер и нежен города скелет.Мы узнавали все суставы улиц,Все перекрестки юношеских лет.Часы не били. Стали звезды ближе.Пустынен, дик, уму непостижим,В забытом всеми, брошенном ПарижеУж цепенел необозримый Рим.1940

 

Умру — вы вспомните газеты шорох,Ужасный год, который всем нам дорог.А я хочу, чтоб голос мой замолкшийНапомнил вам не только гром у Волги,Но и деревьев еле слышный шелест,Зеленую таинственную прелесть.Я с ним жил, я слышал их рассказы,Каштаны милые, оливы, вязы —То не ландшафт, не фон и не убранство;Есть в дереве судьба и постоянство,Уйду — они останутся на страже,Я начал говорить — они доскажут.1945

 

Умрет садовник, что сажает семя,И не увидит первого плода.О, времени обманчивое бремя!Недвижен воздух, замерла вода,Роса, как слезы, связана с утратой,Напоминает мумию кокон,Под взглядом оживает камень статуй,И ящерицы непостижен сон.Фитиль уснет, когда иссякнет масло,Ветра сотрут ступни горячей след.Но нежная звезда давно погасла,И виден мне ее горячий свет.1940

 

Умереть и то казалось легче,Был здесь каждый камень мил и дорог.Вывозили пушки. Жгли запасы нефти.Падал черный дождь на черный город.Женщина сказала пехотинцу(Слезы черные из глаз катились):"Погоди, любимый, мы простимся",-И глаза его остановились.Я увидел этот взгляд унылый.Было в городе черно и пусто.Вместе с пехотинцем уходилоТемное, как человек, искусство.1940