Khelga

- Ой, какой страшный, - удивилась я.

 

Двое старших детей появились на свет кукольно хорошенькими. Розовыми, гармоничными, с губками-бантиками. Третий оказался Цахесом: жучьи ручки-ножки, барабанный живот, несуразная голова с огромным носом.

 

- Не нравится? Сейчас обратно засуну, - пообещала бойкая акушерка. В процессе она на меня орала, что я у неё первая, кто в третьих родах тужиться не умеет. Но обещала новорожденному мамкины глаза - голубые. Наверное, когда я рожаю, мои глаза экстремально голубеют: акушерка сначала возмущалась, что мне клизму поставили, но линзы не вытащили - а потом, отвлекая от адовой боли, зловеще цитировала Борисовы строки: померкли очи голубые, погасли черные глаза.

 

- Не надо обратно, - испугалась я, - и без него там нормально! Такой простор, вы не представляете!

 

Акушерка хмыкнула. Врач улыбнулся, бросил в урну резиновые печатки, вышел из зала.

 

Над моим третьим ребёнком - фиолетовым, орущим, сучащим худыми насекомыми ногами - шаманили неонатологи. Много, штук пять. Беременность была сложной, с высокими рисками для плода. Потому плод собрал аншлаг. Я тянула шею, вслушиваясь.

 

- Внешне нормально... без патологий... экспертное узи внутренних органов... но внешне хороший пацан... три шестьсот семьдесят, пятьдесят...

 

- А чего такой маленький-то? - возмутилась я. - Старшие пятьдесят четыре и пятьдесят пять!

 

- Засуну, - опять пообещала акушерка, - запеленают - и засуну. И домой пойдёшь, мужу претензии предъявлять.

 

Но мне в руки уже дали тугой белый кулёк - только красное морщинистое личико наружу.

 

Меня накрыло. Нет, не окситоциновой атакой. Я как-никак была опытной матерью, двое детей, мальчик и девочка, семь лет и два года. И моё нынешнее чувство было нисколько не похоже на изначальный гормональный восторг самки, опроставшейся от бремени. Нет. Со мной произошла безусловная любовь - высокая, чистая, до физически ощутимого ускоренного трепыхания сердца в грудине, до тёплых слёз из глаз. До того, что древесный ребус за окном решился и сложился в имя для нового человека, который теперь навсегда.

 

- Никита, - шепнула я и сморгнула слезу.

 

Ровно семнадцать лет назад.

 

Шестьдесят четыре, сто восемьдесят четыре. Глаза голубые. Не обманула акушерка.