Ларионов Михаил

Гильермо Валенсиа

Родился: 29 октября 1873 г., Popayán, Колумбия

Умер: 8 июля 1943 г., Popayán, Колумбия

 

Биография

ГИЛЬЕРМО ВАЛЕНСИА (Guillermo Valencia Castillo) - колумбийский поэт и политик. Пионер модернизма в Колумбии, дипломат, кандидат в президенты.

Крупнейший представитель колумбийского модернизма, преемник Хосе Асунсьона Сильвы.

 

Выходец из аристократической семьи. Родители - Joaquín Valencia Quijano и Adelaida Castillo Silva. В 10 лет остался сиротой. Заботы о мальчике взял на себя его старший брат. Окончил семинарию и учился в ун-те г. Попаян. В 1895 переехал в г. Боготу и сделал блестящую карьеру, в 23 года он уже стал депутатом, дважды выдвигался кандидатом на пост президента страны в 1918 и 1930 от Консервативной партии, был министром образования и ректором Университета Науки (1935).

 

В 1898 году в составе дипломатической миссии, отправляется Европу. Поэт побывал в Париже, жил в Германии, Швейцарии, Франции. Подружился с Рубеном Дарио в Париже.

 

В 1898 г. опубликовал первый сборник стихов, написанных в духе испано-американского модернизма. В поэзии исповедовал культ камерной эстетики, стремясь к абсолютному совершенству отточенной формы и изысканной музыкальности стиха. Автор книги «Стихотворения» (1898). Был также виртуозным мастером поэтической интерпретации. В сборниках «Обряды» (1914) и «Китай» (1928) собраны его лучшие переводы из европейских и китайских поэтов. Его стихи далеки от национальной жизни; им присуще стремление уйти от реальной действительности в былые времена и экзотические страны. В поэзии исповедовал культ камерной эстетичности, стремясь к абсолютному совершенству формы и изысканной музыкальности стиха. Переводил с французского языка, итальянского, и португальского. Валенсия был также виртуозным мастером поэтической интерпретации.

 

Был женат на Josefina Muñoz de Valencia. Имел пятерых детей: Guillermo León Valencia, Josefina Valencia Muñoz, Álvaro Pío, Luz and Guimar.

 

( по материалам из интернета)

________________

Несколько стихотворений автора в замечательных переводах С. Гончаренко:

 

ВЕРБЛЮДЫ

 

Раздуты жадно ноздри… Пружинит сонно шея.

Мерцает зелень взгляда, горчащего полынью…

Под рыжим шелком шерсти на солнцепеке млея,

верблюды мерят шагом Нубийскую пустыню.

 

Внезапно, вскинув морду и поведя глазами,

размеренную поступь прервал двугорбый лоцман. Текло в плавильне неба крутым расплавом пламя,

но он учуял струи подземного колодца.

 

Надгробьем над горбами – плита из лазурита,

в глаза навек запала тоска песка и сини,

как будто им открыли растресканные плиты

заветный иероглиф загадочной пустыни.

 

Когда ж в ковры кочевий легла прохлада мрака

и закатилось солнце за выжженные дали,

под ликом черной девы, под чернью зодиака

они пошли, ступая, как призраки печали.

 

О побратимы скорби! Покачивались мерно их выи, словно пальмы под ветром… И казалось,

что их угрюмый облик сплели во мгле химеры,

и сфинкс вдохнул им в очи предвечную усталость.

 

И Пирамиды, тайно влюбленные в унынье,

глядели, удивленно приникнув к горизонту,

как на хребте верблюжьем угрюмо брел в пустыне

в живое мясо вросший их треугольный контур.

 

Пыльцою золоченой молекулы бархана

порхали над шагами двугорбого провидца

и покрывалом, тоньше, чем пелена фонтана,

на раскаленной шерсти спешили притвориться.

 

Тоску всех одиночеств и траур всех печалей,

всю жажду и всю муку погибших караванов, –

все это до слезинки его глаза впитали,

в отчаянье пустыни, в песчаный омут канув.

 

Ни мирный шелест мирры, ни бархатные дали,

ни пальма, на барханы пролившаяся тенью,

не радуют скитальца… У короля печали

глаза больны тоскою, и нет ей исцеленья.

 

Пригубьте взор их горький, флейтисты Византии,

шлифующие дактиль под перезвоны в звеньях

цепей… Лишь он расскажет о муках летаргии

вселенной, изнемогшей без жаркой крови в венах!

 

Бродячие поэты, печальники пустыни

идут под грузом глыбы священного Искусства.

Повенчанные с Пальмой избранники Унынья,

лишь вы уймете жажду несбыточного чувства.

 

Когда сжигает жажда, что толку в мощной длани?

Тогда бессилен сильный и незаносчив гордый;

один поэт – оазис в песчаном океане:

пожар он гасит кровью из собственной аорты.

 

Они прошли и скрылись за полосой тумана,

обдав меня дыханьем животворящей муки,

и не осталось даже следа от каравана

в зыбучих дюнах серой, сводящей скулы скуки.

 

И все же отыщу я два голубых колодца

с водою родниковой – глаза единоверца,

и взгляд его скорбящий живой струей прольется

мне на сухие губы и в жаждущее сердце.

 

И если в то мгновенье свершившегося чуда

меня увидит житель глухослепого мира, то он, наверно, скажет, что повстречал верблюда,

глядящего в озера из чистого сапфира.

 

 

БЕЛЫЕ АИСТЫ

 

На колокольню пугливая стая

села, сложивши усталые крылья.

Сверху закатный костер, угасая,

сыпал золу позолоченной пылью.

 

Капали краски у Мага с палитры,

густо слоясь в фиолетовой дали;

ветер, с лилового неба пролитый,

скручивал их в голубые спирали.

 

Эти неслыханно белые птицы

разбередили мне память, врываясь

в душу, в которой им не поселиться,

провозгласив позабытую радость.

 

Черные очи, росинки печали,

в белой оправе, как символ контраста;

красные клювы собой увенчали

шеи, отлитые из алебастра.

 

Шея вливается в пенное устье

в профиль повернутого силуэта,

выгнутого иероглифом грусти

или конвульсией белого цвета.

 

Вылеплен из белизны баснословной,

напоминает застывшее пламя

аист, мерцающий в сумраке, словно

греза, поднявшая снежное знамя.

 

Если же рядом почудится злое,

взмоет он, клювом пространство тараня,

будто бы лук с розоватой стрелою

в небе натянут невидимой дланью.

 

В плесках астрального блеска не тая,

светит печаль непонятная, где бы

ни пролетала усталая стая,

пьяная от полуночного неба.

 

НОВЫЙ ГОД

 

Сегодня – белый вечер. Сегодня – белый ветер

с морозным воркованьем стеклянных голубей.

И смятена холодной метели добродетель

девичьим смехом. Эхом, звенящим все слышней.

 

Сегодня – белый вечер. Сегодня нет на свете,

на целом белом свете печалей и скорбей.

Пусть мирозданье в душу звездой Полярной светит,

но все равно созвездье девичьих глаз светлей.

 

Сегодня белый вечер. И в полночь каравеллы

из лепестков лимона поднимут парус белый,

озвучив снежной песней дремотный сонм светил!

 

Сложив покорно крылья, готовые разбиться,

летят из поднебесья светящиеся птицы,

и хлещет белый ливень пургою снежных крыл.

 

 

ЧИТАЯ СИЛЬВУ

(фрагмент)

 

В кипенье тонких кружев и в пене пеньюара,

волнующе мерцавшей сквозь сумрак будуара,

 

на бархатно-багровой софе она лежала,

держа в руке, прозрачней точеного кристалла,

 

изящный томик горьких его стихотворений

в тисненом переплете из лондонской шагрени.

 

Изнеженные пальцы красавицы в печали

голландскую бумагу задумчиво ласкали,

 

где серебро виньеток и золото обреза

принадлежали кисти, достойной Апеллеса,

 

где в иней четких линий и в тайнопись узоров

причудливые грезы преобразил хризограф.

 

Там прописная буква над красною строкою

подкрадывалась к строчным серебряной змеею

 

и вензели заглавий улитками свивали

виток к витку тугие, блестящие спирали.

 

Над рыцарской поэмой висел, прямей отвеса,

клинок – со львицей вместо обычного эфеса

 

и с лезвием в насечке, где оживали мифы

в бойницах грузных башен и в грозном теле грифа.

 

Там рассекали профиль готической сеньоры

готической ограды чугунные узоры,

 

там подлинные страсти и нежные капризы –

любовь желанной Эльзы и пылкость Элоизы –

 

живописались в метрах, изысканных на диво:

то гибких, словно ветви колышущейся ивы,

 

то ясных, будто голос воды в речной излуке, –

когда в прозрачной мысли ни тени смутной муки…

Там жизнь взахлеб рыдала, а смерть вовсю смеялась

и обрекала сердце на скуку и усталость,

 

и проходили дивных видений вереницы:

мелькала тень Киприды с лицом отроковицы,

 

не знающей мужчины, надменно-одинокой,

как девственная пена над суетой потока;

 

и вороненый локон пламенноокой русской,

и кисти над холстами в ее ладони узкой,

 

которая когда-то срывала в стылой зале

соцветия созвучий с певучего рояля,

 

а те летели в окна, как вспугнутая стая,

теряясь в лунном ветре и в черном свете тая…

 

 

БЫВАЕТ…

 

Бывает, в сумраке вечернем

подступит к горлу тишина,

но напряженная округа

под стать пружине взведена.

 

Сосредоточенно предметы

прощальный впитывают свет,

и над часовней врезан в небо

последней птицы силуэт.

 

А сумрак в ожиданье мрака

сожмет в упругую спираль

печаль, пронзившую навылет

меланхолическую даль.

 

Как будто окоем вечерний,

готовясь встретить темноту,

в сосуд пространства нагнетает

всю боль свою и доброту.

 

И в эту пору приобщенья

к почти что зримой тишине

звездой проклюнется внезапно

такой же вечер и во мне.

 

В нем аромат цветов нездешних

струит потусторонний сад

и пахнет детством и весною,

стоявшей жизнь тому назад.

 

 

 

СУЩЕСТВОВАНИЕ ИЗ СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫХ

 

Крестины. Школа. Университет. Диплом.

Нужда. Долги. И суд. Скандал – залог успеха.

Кандидатура. Пост. Существенная веха:

вояжи. Лондон. Рим. Париж. И снова дом.

 

Невеста. Обрученье. Роды. Дочь. Потом –

пеленки. Школа. Свет. Уже жених. Потеха!

Медовый месяц. Ревность. Сцены. Не до смеха.

Внук. Школа. Университет. Опять диплом.

 

Вдруг – старость. Немощи. Бессонница. Облатки.

Пилюли. Капли. Мази. Слепота. Припадки.

И– одиночество. И – ни души окрест.

 

Удар. Могила. Плач. Поминки. Даже пресса.

Улыбки. Смех. Прогулка до собора. Месса.

Могильная плита. Крапива. Точка. Крест.