Khelga

Плыву вдоль линии буйков. Снизу они чуть подтоплены и усеяны ракушками и микроскопическими плоскими крабами, будто бы вырезанными из картона.

 

Сверху - загажены чайками. Белым по алому.

 

Удивительно, но наутро буйки монохромны. К закату разрисованы дерьмовыми абстракциями. Наутро монохромны.

 

Круговорот дерьма в природе.

 

Уже с неделю думаю: как называется должность покорного судьбе араба, который по утрам отмывает буйки от птичьего помёта? Буйкомойщик? Античайщик? العوامة الأنظف?!!

 

В океане - навскидку в километре-полутора от пляжа - торчит лермонтовски одинокий утёс, цветом, аскезой и очертанием похожий на кусок нерафинированного тростникового сахара. Иногда у сахарного подножья возникает лодчонка на привязи; она тычется носом в рыжеватые камни и, кажется, визгливо взлаивает. Я представляю - лодчонка принадлежит العوام الأنظف; а к оборотной, не видной с берега стороне утёса лепится сложенная из валунов хижина: подслеповатое окно, дырявая дверь, внутри - тюфяк да грубо сколоченные полки с бытовой химией. В серое предрассветное время допотопная Нокия однообразно тренькает, будя хозяина. С тюфяка поднимается щуплый невысокий араб, подросток подростком, кабы не морщины, заметные даже в атласной полутьме. Он торопливо ест - пита, хумус, помидор, в три глотка выпивает кофе. И льёт в громоздкую пятилитровую канистру понемногу из каждого бытового флакона, и сыплет в неё из каждого бытового тубуса. Фейри, Сорти, Комет, пищевая сода, жидкое мыло с кретинским названием Дуру и хрен ещё знает что. Иногда содержимое канистры шипит, как гюрза, и пенится, как налетевшая на валун океаническая волна. Тогда لعوامة الأنظف цокает языком и напевает нечто заунывное, похожее на рок-балладу Лед Зеппелин.

 

Когда канистра наполнена до горла, لعوامة الأنظف подхватывает её и выходит из хижины в надвигающийся на все аллаховы владенья рассвет. Лодчонка радостно пляшет - لعوامة الأنظف прикрикивает на неё и мальчишески легко впрыгивает на борт.

 

Содержимое канистры разноцветно, драгоценно, восточно мерцает, кандура لعوامة الأنظف белее капризного цветка магнолии, белее нежного чаячьего помёта.

 

Лодка, гонимая торопливыми вёслами لعوامة الأنظف, вскоре достигает края разрешённой пешим туристам акватории. لعوامة الأنظف разглядывает буйки, качает головой. Одна из осквернительниц сидит на куполе, готовясь.

 

- Джалиля! - кричит, замахиваясь телескопической щёткой, لعوامة الأنظف, - с той же интонацией, с которой давеча кричал настырной лодчонке, требующей хозяйской ласки.

 

Он знает всех окрестных чаек по именам.

 

Джалиля недобро косится, но срывается и улетает срать в иные пределы.

 

Звучит не то молитва, не то Лед Зеппелин: العوامة الأنظف принялся за работу. Он, уговорив картонных крабиков на время покинуть насиженные места, щедро плещет на буйки радугу из канистры и энергично трёт купола щёткой - надо, надо успеть, пока бессонные السياح не полезли в утренние тёплые волны. Надо успе...

 

Сижу на берегу Аравийского фрагмента Индийского океана. Ем мороженое. Три шарика. Клубника, манго, фисташка. Сф'йэтафор, как сказал, имея в виду пошутить, отельный торговец.

 

Остановите.