Чернова

У каждого свое кино, и раз уж после краха студийной системы (как было в Европах — понятно, пришли рассерженные на поколение отцов Годары и устроили то, что устроили; как было в Советах и их сателлитах — пока не понятно, но, видимо, либо сверхидеологически, либо сверхполочно, однако, раз уж после краха студийной системы) режиссера поставили во главу угла «я художник, я так вижу», то существует определенный пул тех самых больших и значимых «я так вижу», отношения с которыми исключительно у меня не складываются никак. И вроде бы фильмы разобраны до последней перфорации на последнем кадре, и вроде бы то, что хотел сказать автор, сказал уже сам автор, дважды, а для альтернативно развитых повторил крупными буквами и в третий раз. Критики и аналитики за годы и годы написали тома критики и аналитики (плюс по паре биографий объекта своих исследований в качестве бесплатного приложения к журналу Огонек), рецензенты связали несвязуемое и впихнули невпихиваемое (здесь было другое слово, но по соображениям цензуры пришлось его сообразить), кто надо нашел то, что надо, и услышал за кадром то, что стоило услышать, в итоге, остается только ценить, любить и причащаться. Собственно, вам три раза сказали, что это «высокая культура» и хватит уже транслировать свой ПТУ, простите-простите, свое «там сухой формализм, там не душевно».

 

Есть пул режиссеров (не так, чтобы и больших, не так, чтобы и значимых, зачастую известных по причине «старья» только трем с половиной землекопам), которые находятся через диагональное пролистывание синефильских сборников и посредством одного фильма открывают дверь в тебя ударом с ноги. Да-да, я сразу подумала о Сколимовски (номер один в моем списке списков, ибо четерыхглазый Сталин теперь навсегда на обратной стороне моих век). Потом он, конечно, уехал, эмигрировал, потом он стал другим, все мы становимся другими, но эта аттрактивная сила социалистического отвращения от самого себя осталась на пленке. Может быть, Жулавски, пугающую реакцию от первого просмотра еще следует осмыслить, но кто не знает Жулавски, пусть его не знает, он как раз если не большой, то значимый, и генерирует экзистенциальный ужас мегаваттами, на таких энергиях можно целый город неделю освещать. Тут мы, конечно, в сфере истинно режиссерского кино, в режиссере просто по уши, а не «я так вижу» социальные конфликты, природу человека, политику, галактику или историю, какой бы оруэлловской она при этом ни была. Это вовсе не терра инкогнита. Очень даже когнита, и по причине ее интегрированности в тебя от нее нельзя отстраниться. В какие-то моменты подобные трюки проделывает Бергман, большой и значимый, отношения с которым исключительно у меня не складываются никак. Да будут же и «Персона», и «Осенняя соната», сваленные в свалке, да будет же героическое превознемогание моих невозможностей смотреть его кино. Но истоки невозможностей здесь другие.

 

Все небергмановские нескладывания с большими и значимыми на мой взгляд происходят не из Кристининого «я не смогла досмотреть, мне стало скучно», а от двух причин. Несовпадения мировоззрений и несовпадения ожиданий. Есть всего один режиссер, который не соответствует мне ни там, ни там и с которым крайне хочется включить Кристину, хотя, он, конечно, великолепный, и каждый раз я начинаю пересматривать его фильмы с большим энтузиазмом обратить внимание на всё, о чем наструячили критики и аналитики. Но не случается магии. Если не выбивания стула из-под зрителя (что в общем-то нелепо сделал даже Тавернье в своей «Жизни и ничего больше»), то хотя бы зачарованности зрелищем (что лепо сделал Сэм Мендес в своем «1917», но тут я включу не Кристину, а сноба). И речь, конечно, о Висконти, и его я не люблю, но пока смотрела, думала не о шекспировски-эдиповских страстях и аллегориях про национал-социализм, о которых критики и аналитики наструячили тома, а о том, чтобы посмотреть на всё это через пастернаковскую оптику. Или пастернаковский прицел, кому как.

Вот у критиков и аналитиков — что?

Распад семьи.

Но если немного сместить акцент?