Khelga

В шаговой доступности от моего дома находится школа-интернат восьмого вида. Несколько лет назад, переехав в новостройку, я необыкновенно воодушевилась видом этого вида - сливочные учебные корпуса, нежные лиственницы, тенистые аллеи, куда без них, - и внушающий доверие забор. Воодушевившись, я собрала в файл хилую документацию, влезла в серьёзную юбку и пошла записываться в первый класс. Благо прецедентный объект имелся.

 

- У вас проблемный ребёнок? - спросила канцелярская дама.

 

Я набрала в грудь критическое количество воздуха и выдала спич о сладу нет, а у вас забор.

 

- Не те проблемы, - мягко прервала меня официальная работница, - у нас обучаются детки с аутизмом, олигофренией, синдромом Дауна. Очень, очень проблемные детки, понимаете?

 

Я поперхнулась историей: в прошлом году сын спрятался от воспитательницы в детсадовском кухонном отсеке и обожрался бесхозными ватрушками до полного изнеможения. Глупо поблагодарила и вышла, кланяясь и задевая пятыми и иными точками дверные косяки.

 

На улице март, подгоняемый апрелем, обтачивал последние сосульки. Дворник дробил ломом лёд, уже не нуждающийся в дроблении. Я споткнулась, чертыхнулась и убежала мимо задумчивого дворника, мимо ванильных строений, мимо голых лиственниц - в своё серебристое благополучие.

 

Сына пришлось возить в школу на Ленинском проспекте - вставать раньше на полчаса и зависеть от сезонных капризов Митсубиси. Сын тоже иногда капризничал, но ватрушек не воровал и в целом учился на четвёрки.

 

...В соседний интернат можно было ходить гулять с двумя колясочками. В большой орал новорожденный, третий по счёту ребёнок. В маленькой, ведомой двухлетней дочерью, сидела модная кукла Аннабель. И тоже орала от тряски. Механически. И моя дочь орала своей дочери - не пъячь, не пъячь, я тебе сисю дам. И я иногда путалась, кто и где орёт.

 

За воротами интерната все отчего-то успокаивались. Новорожденный засыпал. Дочь сажала Аннабель на скамейку и лепила из песка пирог с начинкой из кленовых листьев. И рядом с пирогом - сисю. Возле площадки бродили интернатские - пребывание в казённом заведении с понедельника по пятницу, на выходные домой - дети школьного возраста. Опрятные, симпатичные. Дети как дети. Но либо чрезвычайно отстранённые, либо чрезвычайно вовлечённые. Вовлечённые задавали вопросы о самочувствии и норовили покачать обе коляски, мою и дочернюю. Я не возражала. Отвечала, что немного не выспалась и передоверяла транспортные средства. Но порой возражала дочь. Хватала вялую Аннабель, Аннабель открывала глаза, говорила "маммма" - и обе начинали истерически визжать. Интернатские дети - и пассивные, и активные - пугались: некоторые бежали прятаться за баннер, круглогодично сообщающий о мире, труде и мае, некоторые зажимали уши руками.

 

- Ребята нервничают; покиньте территорию, будьте добры, - просили воспитатели. Мы покидали.

 

На следующий день ноги опять несли меня туда же. Если был понедельник-вторник - перед выходом я клала в сумку большой коляски чупа-чупсы и киндер-шоколады. В промышленных масштабах. И злилась на себя: тем детям нельзя. У них приличное обеспечение. У них приличные родители, по пятницам обнимают, треплют по вихрастым макушкам, подхватывают яркие рюкзаки, сажают в митсубиси, увозят вдаль почти на три дня. Сколько раз видела.

 

По пятницам я раздавала предполагаемые интернатовские сласти своим детям. Потом насыпала в коляску новые.

 

Потом официальные лица из Минообразования запретили непричастным шататься по интернатским дорожкам в будние дни. Возможно, причиной послужили инфернальные вопли Аннабель. Не знаю. Я с потомством теперь посещала территорию школы восьмого вида по выходным. Изредка. Тенистые аллеи, ажурные ротонды, многочисленные клумбы с московской всячиной, малочисленные немосковские миндальные деревца, очаровательные в своей чахоточности, малышовые лазилки, песочницы и педальные кони - весь этот умиротворяющий интернатский антураж никуда не делся. Но мне не хватало интернатских детей: некоторые из них при встрече церемонно представлялись: Анечка, Виктория, Пётр и даже Даниил Иванович; и я думала - интересно, хорошо ли Анечка рисует и есть ли у Даниила Ивановича старший брат, тоже какой-нибудь Иванович.

Мои дети как дети, шумные, шустрые, непослушные, выскакивали из колясок, седлали велосипеды, неслись, расшибались, кидались листьями, висли вниз головами; но правильно пропрыгать классики, намалёванные белой краской на сиром асфальте, никто из них не мог, потому что это были запутанные классики: два рядом с пятью, десять рядом с шестнадцатью, двадцать три вообще фиг знает где. А старательная Виктория - очевидный сложный диагноз, русалочий взор, ровная спинка, острая белая косица... правильно пропрыгать могла - и в ту, и в другую сторону, я опять-таки сколько раз видела.

 

В какой-то момент, когда подрос какой-то очередной совместный младенец, я ультимативно сказала мужу: по воскресеньям с тебя парк, хоть Горького, хоть Воронцова, забирай всех младенцев и весели их тем Горьким как сможешь; мне нужно полное одиночество, три-четыре часа в неделю. Муж смекнул, что это меньшее из моих потенциальных зол. И согласился на упорядоченного Горького.

И всегда, если позволяла погода, я по воскресеньям брала музыку и чехол с роликами и сбегала наматывать круги по идеальному интернатовскому асфальту. И это было великолепное одиночество.

Однажды в момент лихого роликового виража я чуть не врезалась в забор: холодной поздней весной по пустой странноприимной дороге мне навстречу бежал плачущий примерно восьмилетний мальчик в пляжных тапках на ногах и с белым полотенчиком в руках. Я резко затормозила, выдернула из ушей наушники и обнаружила, что мальчик не только плачет - ещё и выкрикивает заграничное имя, не помню, какое, но точно не Аннабель.

"Не забрали родители", - тревожно пронеслось у меня в голове. Я подъехала к мальчику и добрым голосом спросила, что случилось.

 

- Кот, - прорыдал мальчик.

 

- Кот? - осторожно переспросила я. - Он тебя испугал? Или исцарапал?

 

- Нет! Я живу в том доме, - мальчик, перестав рыдать, махнул рукой на тот дом, - на первом этаже, папа с мамой уехали в магазин, кот выпрыгнул в окно и через забор сюда полез, а потом как побежал, только пятки засверкали! А он, между прочим, мейн-кун, и я его люблю! Вот я и выскочил за ним, даже про смешариков не досмотрел, - мальчик опять сморщился и приготовился.

 

Я поняла, что мальчик, скорее всего, обыкновенный, не восьмой, но полотенце меня всё же смущало.

 

- Зачем полотенце? - сурово спросила я.

 

- Я в него кота заверну, когда поймаю. Он же будет вырываться, - просто объяснил мальчик.

 

Я облегчённо вздохнула и предложила помощь. Потому что на роликах гораздо быстрее, чем бегом. И следующие полчаса носилась по интернату для умственно отсталых детей - на колёсиках, с полотенчиком наперевес, во всё горло выкрикивая заграничное имя. А жители района смотрели в окна, как в телевизоры. Думаю, я чудом не загремела в дурдом.

 

Мейн-куна мы с мальчиком поймали, но мальчик, внимательно осмотрев рвущегося из полотенца кота, драматичным шёпотом объявил, что это не тот мейн-кун. И не мейн-кун вообще. И я капитулировала роликами, и надела кроссовки, и мы с мальчиком, полотенчиком, тапочками и кроссовками ещё долго ловили вообще мейн-куна, и поймали его, и никакого воскресного одиночества у меня, разумеется, не получилось. Но данный интернатский эпизод из семейства кошачьих стал, пожалуй, одним из самых нелепых и одним из самых лучших эпизодов моей жизни, ибо было в нём прекрасно всё, вплоть до ледяного мая и незримого присутствия синдромальной Анечки, тычущей в заполошную безумную тётку пухлым коротким пальчиком.

 

Когда я была беременна двойней, гинекологи предполагали синдром Дауна у одной из моих бихориальных. Им, гинекологам, не нравились характерные уши, характерный нос, характерное сердце, кои вертлявый плод регулярно демонстрировал на УЗИ. По факту рождения обе бихориальные оказались здоровы.

 

Но спустя несколько лет синдромальная девчонка родилась в семье моего брата. Никто не ожидал такого исхода светлой, образцовой, исследованной вдоль и поперёк беременности.

Я впервые взяла на руки Василису, когда ей исполнился месяц - и в её буквальной тарковской малютке-жизни уже случились ПИТ, ещё ПИТ, несколько этапов выхаживания, несколько хромосомных анализов, принятие со стороны родителей, отрицание со стороны деда. Разве может месяц ясный, которому положено светить, вместить в себя столько боли.

 

Я держала красивую спящую гусеничку - и не чувствовала её четырёх килограммов. Хотя для меня даже совсем лёгонький, совсем новенький младенчик - кулёк, камушек, руки устают. Но нет. Братова Василиса лежала в моих руках белым облаком. Я не ощущала её веса - и, поднаторевшая опытная мамаша, боялась дышать. Другая - стучало в висках. Другая. И следом - люблю.

 

...однажды в моих одиночествах восьмого вида появились уличные тренажёры. В интернате установили дивные уличные тренажёры, будто бы специально для меня, дабы я не пугала окрестных котов роликами, заехавшими за шарики. Я спортивный человек. С координацией, прессом и прочая. Но интернатские тренажёры регулярно меня избивают. С оттяжкой лупят синими железками по тренированным ногам. Наказывая. Что-то ты, Ольга, сделала в своей восьмой жизни неправильно, и десять возле семнадцати, и мой сурок со мною, и мэйн-аннабель со мною, и майне, майне, майне кляйне Василиса.