Вьюжин Лев

Галина Ермолаевна полила цветы на кухне, насыпала коту корм в миску, мимолетно взглянула на своё отражение в вечернем окне и пошла в спальню. В углу на небольшом столике призывно мерцал оставленный в режиме ожидания компьютер. Галина Ермолаевна присела, щелкнула кнопкой мышки и задумалась…

 

Галина Ермолаевна хотя и жила здесь с рождения, но Россию не любила. Откуда пришло к ней это чувство, когда оно проявилось впервые, она не помнила. Иногда казалось, что ей не мила власть. Само государство, его устройство, институты виделись Галине Ермолаевне пошлыми, несуразными, даже откровенно диковатыми порой. Но зачастую, особенно после поездки в общественном транспорте или похода в магазин, ей становились тягостны и люди, народ, обретающийся в этой стране.

 

Соцсети давали отдушину неспокойному сердцу и утонченной душе Галины Ермолаевны. Здесь тоже хватало быдловатых собеседников и хамоватых посетителей, но их можно было легко исключать из круга общения. Справедливости ради, и те, «исключительные» оставшиеся интернет-приятельницы, вызывали иногда раздражение и даже неприятие, переходящее в брезгливость. Но как бы то ни было, это был строго очерченный и не сулящий досадных неожиданностей заповедный сетевой уголок.

 

С началом украинской спецоперации недовольство Галины Ермолаевны объективной реальностью, как за окном, так и на просторах интернета, заметно усилилось. Она с какой-то даже ненавистью смотрела и слушала заявления властных мужей и реляции военных чинов. И уж тем более ей были невыносимы посты и комментарии разнообразных патриотов и патриоток, вдруг наводнивших все близлежащие окрестности соцсетей.

 

Галина Ермолаевна, будучи дамой образованной и умеющей складывать достаточно сложные предложения, пыталась урезонивать митингующих и даже пенять особо громким ораторам. Делала она это с осторожностью, сказывалась ещё советская закваска и многие годы тихой нелюбви к месту рождения и проживания. Тонко и умно, как ей казалось, она подбрасывала оппонентам реплики, вопросы, выводы. Но её либо не замечали, либо, недолго думая, грубо отсылали по известному адресу. Хамы, что тут скажешь… А иной раз какой-нибудь ушлый ботаник-профессор препарировал высказывания Галины Ермолаевны, выворачивал их подспудным нутром наружу и, садистски наслаждаясь, разбивал все доводы и выводы в пух и прах. Сволочь…

 

Удивительным, причем удивительным с большим знаком минус, было для Галины Ермолаевны то, что огромное, просто огромное количество молодежи самого разного возраста приняли новую российскую действительность. Приняли с радостью и даже восторгом. Она смотрела в эти одухотворенные лица, слушала воодушевлённые речи и читала слова, наполненные поддержкой выбранного Россией курса, и не могла понять – почему?

 

Почему?!

 

Если всё культурное, интеллигентное, блестящее, гламурное, так обожаемое Галиной Ермолаевной сообщество покинуло Россию, то почему эти дерзкие, вызывающие, уверенные в себе зубастые щенки оказались иными? Почему они согласны идти и не просто сносить, претерпевать, но и вгрызаться, биться, а если придётся – отдавать жизнь? Почему они в конце концов, как ей почудилось, при этом счастливы?

 

Галина Ермолаевна не любила Россию…