Khelga

Набросок валялся в черновиках, ожидал верлибризации. Автор попробробовал было - но набросок сказал: ты чо, автор, сдурела, не умеешь - не кантуй.

 

Ну и пусть теперь здесь валяется, сам виноват.

 

***

Притулившись на скамеечке верандочки, ожидаю сына с допобразования. С утра зарядил дождь, серый, педантичный - осеннее не бывает. Вдоль стены допобразования ползёт информационная строка: адрес, часы работы, температура по Цельсию, образованный Цельсий врёт на пять градусов, сквозь дождь особенно заметно, что врёт.

 

На запасной порожек центра выходит преподавательница ИЗО. У неё богемная юбка в пол и объёмные брови, находящиеся в соответствующем художественному статусу художественном беспорядке. Преподавательницу зовут, как меня, - Ольга Михална, отчего я ей симпатизирую. Улыбаюсь, киваю. Михална в ответ вздрагивает бровями и закуривает - нельзя, но я симпатизирую и никого боле поблизости нет. Мне кажется, что сигаретный запах, лавируя сквозь ливень, ползёт на веранду. Зарываюсь носом в шарф. Цельсий бесчинствует во лжи, сообщает - плюс пятнадцать. Срабатывает автомобильная сигнализация, от неё истеричными прыжками удирает бродячая кошка. Михална, изящно изогнув кисть с зажатой сигареткой, всматривается в дождь. И вслушивается в сигнализацию. Готовится транслировать образы в образовательных целях. Акварелью. Ах, нет. Акварель уже прошли.

 

Минут через сорок на основном порожке возникает сын. Прыгает и амплитудно размахивает мешком со сменкой. Ввиду амплитудности сменка летит в лужу.

 

- Ты говоришь - попадёшь кому-нибудь в голову, - сын невозмутимо протягивает мне мокрый мешок, - но в луже же не было никакой головы!

 

Роется в рюкзаке. Достаёт сложенную вдвое осень формата АЗ. Корректирует формат. В разложенной осени появляются пятна Роршаха. Сходу не интерпретируешь.

 

- Вот тут смазалось и тут недосохло. Эх.

 

- Красиво смазалось. Красивый рисунок.

 

- Мам, я тебе ещё не показывал язык. Сейчас покажу!

 

Вываливает язык. Бледно-жёлтый. Дышит, как дворовый приятель, улыбчивый лабрадор Вильям.

 

- Боже, почему у тебя жёлтый язык?!

 

- Ольга Михална рассказывала про детство. Она училась в художественной школе. Рисовала. Разное. Ну, яблоко на столе или лес. И ела гуашь. Самая вкусная гуашь - жёлтая. Немного похожа на Меллер. Хочешь попробовать?

 

Роется, выуживает гуашевую кубышку, отвинчивает крышку.

 

- Кисточкой ел. Как вилкой. Я тебе оставил! Не всю съел.

 

Я верчу в руках кубышку. Сквозь её бока тускло светится остаточная осеннняя, светофорная, солнечная желтизна.

 

- Я дома, - говорю я, - надо же руки помыть, на стол накрыть. Салатику порезать к основному блюду.

 

Сын смотрит недоверчиво. Но потом улыбается.

 

А я представляю: вечер, но почти светло. Дети, подхватив форматы АЗ, разошлись по домам. Ольга Михална, смущённо подымив последней сигареткой, с запасного порожка допобразования шагает в ветви облезлого клёна. С клёна - в дождевые тучи. Копошится в сером, прижимая к бедру большую мятую сумку в стиле бохо. Пробирается к солнцу. У Ольги Михалны миссия. Ей надо набрать солнечной краски для детей. Примерно сто пятьдесят банок, до следующей осени. Поесть и порисовать.

 

Должно хватить.