Khelga

Жарко. Выцветший купальник, шорты, тоже виды видавшие. Малина падает в пластиковый бидончик. Как там - одну ягодку беру, на другую смотрю, третья мерещится.

Мамкин дачный малинник выдал на-гора и обеспечил досуг. Что может быть лучше сбора урожая? Особенно если урожай бордов и ароматен, и половина того урожая сразу отправляется в рот - свой и какой-нибудь подвернувшийся детский?

 

На заборе висит говорящая голова - моя музыкальная колонка Genius. Она круглая и компактная - с кулачок. Несмотря на субтильность, орёт голова громко и качественно. За что мной любима и возима. Где её только не носило, по каким только городам и весям. Сейчас занесло на отчую дачу - дабы помогать, стакнувшись посредством блютуза с моим плейлистом, работать нехитрую работу: под свежие бодрые хиты Деми Ловато или там Альваро Солера ягодки берутся и мерещатся весьма продуктивно. И дети, имея в виду потенциальные два притопа-три прихлопа, чаще прибегают за витаминкой. Танцы в непосредственной близости от грядок, где трепещут нежные морковные вершки - занятие рискованное. Но такие забавные дети! И июль, и далёкий лес в жарком мареве, и пряный запах укропа, и перспектива после обеда поплавать в ледяном пруду, и малина - плюх-плюх в бидончик, и...

 

- Ольга! - зычно кричат из-за забора.

 

Статная полная соседка, отставная медсестра лет семидесяти, умница, балагурка, сполнительница матерных частушек, машет мне рукой. Я выключаю очередной хит от Европы плюс, подхожу, расшаркиваюсь:

 

- Здрасть, тёть Валь.

 

- Сворачивай свою дискотеку, - говорит тётя Валя, - начинай нашу. Да, Михална?

 

Моя мать кивает - можно и нашу, Валентина.

 

- А то у тебя всё современность и современность, - продолжает Валентина, - а хочется для души. Есть у тебя про девчонку во дворе?

 

Следующий час я, шалея, выискиваю в Интернете отечественные шлягеры пятидесятых-семидесятых годов прошлого века. Валентина и Михална то печалятся, то улыбаются. Смакуют: Ободзинский, Герман, Миансарова. Подпевают.

 

- Давай рябину кудрявую, белые цветы, - командует Валентина.

 

Я лезу в дебри очередного музыкального сайта, хмыкаю:

 

- Уральский народный хор, тёть Валь?

 

- Пусть его уральский, - соглашается Валентина, - да ты послушай слова, редактор хренов! Там же жизнь, настоящая, в рябине этой!

 

- Душевная жизнь-то? - скептически уточняю я, но слушаю. Слова как редактор хренов.

 

...и вижу жизнь. Вечерний полумрак. Поезд, перестуками и гудками нарушающий тишину. Заводик, неясно, что производящий, но светящийся далёкими ясными огнями. Девушку в косынке, стройную, скромную, похожую на старые фотографии моей матери. Ажур рябиновых соцветий. Невозможность выбора. Старею, что ли?

 

- Жизнь, тётя Валь, - соглашаюсь я.

 

- Конечно, - строго говорит Валентина, - не то, что этот ваш цвет настроенья синий!

 

- Когда это я слушала про настроенье? - возмущаюсь я.

 

- Какая разница. Слушаешь, не слушаешь... Вот раньше да. Чистота и любовь. А сейчас мартини и бикини.

 

Я бормочу про то, что сроду мартини не понимала, и машинально одёргиваю купальниковый верх.

 

Позже ищу информацию про рябину кудрявую. Почему-то уверена, что в Рябине канонично, по Фросе Бурлаковой - музыка народная, слова народные. Неправа. Музыка Родыгина, cлова Пилипенко.

Песня, как водится, началась с музыки, написанной к юбилею Уральского народного хора. Слова. Первоначально слова живописали судьбину уральского парня, уехавшего на строительство Волго-Донского канала. Но Уральскому хору уральский парень не приглянулся по причине его излишней идеологизированности.

И Родыгин поменял текстовика. Выбор композитора пал на молодого журналиста Михаила Пилипенко. Мягкая, лиричная история о муках выбора, сочинённая Пилипенко, женские сердца уральских хористок натурально покорила. Новый текст уралки приняли на ура. После записи песня моментально зазвучала из всех утюгов Советского Союза и обрела бешеную, фееричную популярность.

 

Почему же простенький текст о сомневающейся девице пробирает до дрожи, задумалась я. И стала рыть дальше. Оказалось, что Пилипенко, придумывая про рябину, отзеркалил свою жизненную ситуацию. Будучи женатым, журналист полюбил другую женщину - и долго метался, не в силах решить, "кто из них милей". Возможно, поэтому слова Рябины получились настолько искренними.

О супружеской неверности Пилипенко быстро пронюхали коллеги. Моральное разложение коммуниста Пилипенко разбиралось на партсобраниях, он был всячески обструктирован и снят с должности главреда областной газеты.

В итоге поэт наложил на себя руки. Повесился.

 

Ни фига себе - жизнь, действительно - до дрожи, вздыхаю я, закрывая очередную интернетную страницу.

И вспоминаю:

 

Укрывает инеем землю добела,

Песней журавлиною осень проплыла.

Но тропинкой узкою там же, между гор,

Мы втроём к рябинушке ходим до сих пор.

 

Получается, скромняга полгода - примерно с мая по декабрь - не может решить, "кто из них желаннее, руку дать кому"?! Бедная скромняга, бедный Пилипенко...

 

Спустя некоторое время едем с друзьями из Москвы в загород, жарить на мангале форель. За окнами Хонды - финал лета, остаточное тепло, несмело золотящиеся деревья. Весело треплемся.

 

- Сейчас вы будете петь, - утверждаю я и нахожу в плейлисте Рябину кудрявую. Говорящая голова набирает в лёгкие воздуха.

 

Подпевают, сцуки. Потом вальяжный Лёшка, обозреватель газеты Коммерсантъ, говорит:

 

- Да. Интересно. Вроде тогда был период практически пуританский. А поди ж ты - справа кудри токаря, слева кузнеца. И наоборот, наверное. Я бы, конечно, предпочёл иной расклад. Cправа кудри горничной, слева медсестры.

 

- Дурак, - отвечаю я.

 

- Дурак, - соглашается Лёшка, - а песня хорошая. Умели раньше делать хорошие песни.

 

Умели.

 

Отставная медсестра Валентина, командирша и матерщинница, ласково покрикивает на своего мужа: старый, оденься, почти осень, застудишь почки, возись потом с тобой.

Мужа тоже зовут Валентин.

Доспевает поздняя малина. Рябиновые гроздья начинают краснеть.