СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО

 

В седьмом письме «Философии неравенства» Бердяев формулирует с видом, не допускающим возражений: свобода и равенство суть онтологические противоположности.

 

Формула элегантна, афористична (цитируется нон стоп), полна неподдельной бердяевской харизмы… но есть в ней лукавство, упрятанное изощренно: не в аргументе, а в отказе провести различение, которое Николай Александрович так хорошо умел проводить, когда ему это было нужно!

 

Начнём с очевидного. Равенство — не монолит, а омоним. Равенство перед законом, равенство возможностей и равенство результата — вещи разного порядка: первое защищает право человека быть другим, последнее отменяет это право во имя нивелировки.

 

Отождествление этих равенств, кажущееся сегодняшним нам уловкой постмодернистстских теоретиков, на самом деле прижилось задолго до Бердяева, просто было наработано по другую сторону баррикады: например, ранний Маркс в «К еврейскому вопросу» настаивал, что формальное правовое равенство — лишь буржуазная иллюзия, ступень к равенству подлинному, материальному. Выходит, Бердяев не просто сливает либерализм и социализм в одно ведро, а… поступает хуже: соглашается с чужой картиной мира. Но рассматривает ее вверх ногами: где марксист видит прогресс, Бердяев видит падение! И выступая в роли не автора документа, а нотариуса, своей подписью, подписью религиозного персоналиста, апологета свободы личности, не какого-нибудь партийного публициста, Бердяев придаёт этому отождествлению, этой подмене понятий вес, которого раньше не было.

 

А ведь инструмент честного различения был под рукой — автор сам его демонстрирует, только не здесь. Здесь равенству у Бердяева противостоит братство. И с братством он проводит операцию расщепления идеально: есть, мол, братство соборное, свободное единение личностей во Христе, не отменяющее их неповторимости, а есть якобинско-социалистическое — принудительная спайка, суррогат, объективация. Одно онтологически подлинно, другое — подделка. Тот же самый жест напрашивается и для равенства: есть равенство онтологическое, достоинство образа Божьего в каждом, из которого вырастает равноправие, и есть уравниловка, принудительное стирание различий. Бердяев даже признаёт эту связку — мельком, в одной фразе о равенстве перед Богом, — а затем в основном тексте письма рассуждает так, будто её не существует, и всё равенство скопом сваливает в объективацию. Один и тот же метод применяется избирательно: там, где нужно спасти церковь для апологетики, — расщепление доводится до конца; там, где спасать нечего и логика не полезна, — расщепление обрывается на середине.

 

А ведь церковь как институт — от общности имущества у первых христиан в Деяниях, через смертный приговор Анании и Сапфире за неполное обобществление и до монашеского общежития с отсечением собственной воли и соборной ортодоксии под страхом анафемы, — сама была одной из самых мощных коллективистских машин в европейской истории. Классический же либерализм, генетически укоренённый в неотчуждаемом праве индивида, существующем до всякого коллектива, — наименее коллективистская вещь из всех, что здесь обсуждаются.

 

Выходит зеркальная инверсия: то, что Бердяев объявляет коллективистским злом, структурно ближе всего к антиколлективизму; то, что он объявляет онтологически подлинным братством, структурно ближе всего к принудительному единству, против которого он вроде бы и воюет.

 

Показательно, что само родство церкви и тоталитарного коллективизма Бердяев видит прекрасно — судя по другой книге: «Истоки и смысл русского коммунизма», которая строится как раз на демонстрации того, что большевизм — секуляризованная, вывернутая наизнанку русская религиозность, унаследовавшая от православия саму форму принудительного единомыслия. То есть зрение у него острое. Просто оно почему-то отказывает ровно там, где могло бы разрушить исходную схему письма седьмого.

 

Тылы своей позиции Бердяев защищает ссылками на авторитеты. Токвиль и Милль призваны им засвидетельствовать конфликт свободы и равенства как таковой.

 

Но у Токвиля, если читать далее вырванной из контекста фразы, тревога куда конкретнее: именно не равенство прав, а равенство состояний — исчезновение сословных и корпоративных структур между индивидом и государством, без противовеса в виде местного самоуправления, свободной прессы, добровольных ассоциаций ведёт к мягкому деспотизму, и весь второй том «Демократии в Америке» построен на демонстрации того, как свободу и равенство можно институционально совместить, — таким образом, Бердяев берёт у Токвиля alarm bell и опускает рецепт.

 

Милль Бердяевым препарирован точно так же: Милля волновали конформизм массового мнения, тирания большинства над эксцентричностью нравов, а вовсе не юридическое равноправие, которое сам Милль, автор «Порабощения женщин», расширял всю жизнь. Оба автора превращаются в свидетелей обвинения именно потому, что защитная часть их аргумента изъята из протокола.

 

Что мы имеем в сухом остатке? Не глупость — Бердяев слишком хороший логик, чтобы промахнуться по небрежности. Вряд ли и холодный расчёт — расчёт можно скорректировать контраргументом, а вот избирательная слепота именно в этой точке, при остром зрении во всех остальных, наводит на мысль, что разбережена старая рана: опыт человека, видевшего, как либеральная процедурность февраля 1917-го послужила коридором, через который прошли и тут же захлопнули за собой дверь большевики. Тезис получает у него не только метафизическое звучание, но и, возможно, характер невольной, канализированной неверно обиды — обиды на слишком доверчивую, а не тождественную коллективизму структуру. Бердяев настаивал, что философия есть объективация личной драмы философа, и охотно применял этот метод к Марксу, к Ницше, к русским революционерам. К себе — нет. «Философия неравенства», кажется, и есть случай, когда метод стоило бы развернуть на автора: не столько анализ равенства, сколько неосознанная объективация обиды человека, который видел, как слово, называвшее себя защитником свободы, обернулось троянским конём — и вместо того чтобы разобрать коня по брёвнышку, приложил к его боку свою печать. С чем нас теперь и можно поздравить.)