Леонид Демиховский

Начнём издалека. Примерно с того момента, как Рим понял, что шёлк — это серьёзно.

 

Плиний Старший подсчитал и ужаснулся: Индия и Китай высасывают из империи по пятьдесят миллионов сестерциев в год. Только за удовольствие носить лёгкую блестящую ткань. Сенат негодовал, философы брюзжали о нравах — золото утекало. Это был не кризис и не катастрофа. Это была структура. Восток производил то, что Запад хотел иметь. Запад не производил ничего, что Восток хотел бы купить. Платили презренным металлом.

 

Века сменялись, империи падали и вставали, структура держалась... Европа платила. Византия платила. Халифат сел на этот поток как опытный мытарь. Аббасиды богатели не случайно и не талантом единым, а —географически, структурно, почти автоматически.

 

К 1258 году казна халифа аль-Мустасима была колоссальной. Предположим осторожно: тонн сорок — пятьдесят золотом, не считая серебра, камней и всего прочего, что веками оседало во дворцах. Когда Хулагу-хан с туменами подходил к Багдаду, военные советники халифа сказали прямо: нужна армия, нужны деньги, нужно действовать немедленно. Аль-Мустасим посмотрел на свою казну — и пожадничал. Снова пожадничал. Это была не глупость. Это было мировоззрение.

 

Халиф был Повелителем Правоверных. Наместником Бога на земле. Мир делился на Dar al-Islam — мир ислама, и Dar al-Harb — мир войны, то есть мир тех, кто ещё не покорился. Промежуточного состояния такая картина мира не предусматривала. Но у арабов в самом ходу был ṣifr (отсюда слова цифра, шифр, и итал. zero) — ноль, и помещавший себя в начало координат халиф полагал, что может остановить время и насладиться моментом равновесия между легендарным колодцем с золотом и башней с сокровищами, зачеркнуто, войной и миром Ислама.

 

В такой системе координат монголы были просто аватаром Dar al-Harb. Придут — получат отпор, или договоримся, а когда соберемся с силами… в общем, Аллах управит. Тратить сэкономленное на сокращении армии золото на новую армию против степняков представлялось непоследовательностью и слабостью. Власть абсолютная с реальностью не делится.

 

Монголы вошли в Багдад, как нож в масло, в феврале 1258 года.

 

Дальше — легенда, возможно апокрифическая, но жаль от неё отказываться. Хулагу велел запереть халифа в нетронутой сокровищнице. Мол, жри теперь то, чем так дорожил. В любом случае, Аль-Мустасим был умерщвлен, Багдад сожжён, ирригационные системы, кормившие Месопотамию тысячелетиями — разрушены…

И тут история делает поворот, от которого захватывает дыхание.

 

Помните, Восток не хотел от Европы почти ничего, кроме драгметаллов? Она была интересна исключительно как источник расчётного средства. Фламандское сукно, немецкое оружие, итальянские стекло и шелк были кустарным барахлом с точки зрения китайца или перса. Зачем? Есть же своё, любимое!

 

Монголы оказались первыми восточными соседями, реально заинтересовавшимися европейскими товарами. Им нравилось сукно — грело и нормально держало цвет. Им нравилась сталь: как никакая держала удар. Кумыс, арак и сутэй цай выглядели в прозрачных бокалах как бутиковый молочный коктейль… И всё — рядом, и цена не вопрос: только что из Багдада!

 

Добрых двадцать тонн золота двинулись на запад. Впервые за тысячу лет. И именно тогда по Великому шёлковому пути колобками покатились братья Поло, генуэзские купцы, францисканские монахи… Не только потому что путь открылся — а потому что появился платёжеспособный покупатель с правильными вкусами. Монголы принесли золото — европейцы тут же пустили его в оборот. Для военного богатство было добычей, для купца — капиталом.

 

На Багдаде Хулагу не остановился. Он пошёл дальше — на мамлюков, на Левант, к Средиземному морю. И здесь ему не помешал бы союзник. Почесав малость репу, хан кинул мейл… Людовику IX Французскому, с погонялом Святой.

 

Предложил совместную операцию: монголы с востока, крестоносцы, морским десантом — с юга, мамлюков — в клещи, Иерусалим —в подарок.

 

Одно письмо, втрое, третье… Людовик не пришел: слился.

 

Почему? Принято говорить о религиозных предрассудках, о политических интригах. Всё это правда, но всё это — следствие. Причина глубже. Хулагу предлагал не союз. Он извещал об участии. Монгольская дипломатия знала только одну формулу: есть те, кто покорился Великому Хану, и те, кто ещё не покорился. Людовика известили, что он будет участвовать в кампании в том смысле, в каком командир сообщает солдату о предстоящем марше: чувак, ты в деле! Само слово “союз” произносилось, конечно, но за ним маячила иерархия, а не партнёрство.

 

Людовик IX был помазанником, королём христианнейшим, человеком с абсолютно чётким представлением о собственном достоинстве. Принять такое предложение — значило публично встать на ступеньку ниже язычника. Да хоть бы и христианина… Внутри европейской политической системы такое было невозможно.

 

Здесь возникает то, что делает эту историю по-настоящему интересной.

 

Монголы и мусульмане на данном этапе— зеркальные отражения друг друга. Оба мировоззрения структурно делят мир на своих и тех, кто станет своими. Оба не оставляют места для равноправного партнёра. Оба понимают договор как временную паузу, а не как устойчивое состояние. Разница только в теологии: у мусульман за этим стоит Коран, у монголов — всего лишь воля Вечного Неба. Только в небе нынче летают ракеты, а категории Dar al-Islam и Dar al-Harb, пережив халифат, остаются частью политического воображения исламского мира.

 

Хулагу погорел на том же, на чём погорел аль-Мустасим. Халиф не увидел в монголах угрозу, достойную расходов — потому что был убеждён в собственной абсолютности. Хулагу не увидел в Людовике партнёра, достойного уважения — по той же причине. Оба оказались жадны, только кумиром одного было золото, а другого — власть.

 

1260 год. Айн-Джалут. Монголы разбиты мамлюками. В открытом поле. Впервые в истории. Окно возможностей захлопнулось с треском.

 

А теперь — маленькое, но существенное замечание в сторону.

 

Европа в это время была раздроблена донельзя. Папа ругался с императором, французский король с английским, итальянские города между собой. Ни одного центра силы, способного сказать последнее слово! Это выглядело как слабость — современники так и воспринимали.

 

Но именно раздробленность выработала европейскую договороспособность. Когда у тебя пятнадцать соседей и с каждым нужно как-то жить — учишься договариваться. Учишься признавать партнёра равным, хотя бы формально. Учишься, что договор — это не пауза, а состояние. Союзы, городские хартии, торговые республики — всё это выросло из необходимости сосуществовать без единого сюзерена.

 

Генуэзцы и венецианцы, которые ринулись на восток вслед за монгольским золотом, несли с собой именно это умение. Контракт. Партнёрство. Фиксированные условия.

 

Жадность первого из наших героев дала толчок. Недоговороспособность второго — ограничила результат.

 

А выиграл тот, кто умел договариваться.

 

Как всегда.