Ахмедова Светлана

Мы собирали вещи. Вернее, разбирали — это отдать, это выкинуть, это забрать. А это оставить тут, новым жильцам может же пригодиться утлый сервантик, трюмо, книжные шкафы, кухонная утварь. Сколько же всего нажито за долгие годы, с трудом доставшееся, с любовью хранившееся, бережно используемое — а как же, после ведь ещё дети и внуки, им пригодится. Меж тем мы, дети-внуки, собираем в мешки то, что метко называется мягкой рухлядью — вечером одежду заберёт местный приют для стариков, всякое постельное — военный госпиталь. Обсуждаем, куда девать все эти ковры, которых никто из соседей не хочет, и коварно решаем оставить их, пусть без нас разбираются. Это быстрое такое дело, покидать тряпки в мешки и сумки, без хозяев они утратили лицо, мало-мальскую ценность, разом стали старше и жальче.

 

Снаружи всё в движении, ветер гонит тучи, из них сыплет дождь. Мелкий, ходкий, пробивной, барабанит по жестяным подоконникам, перевернутым ведрам, последние яблоки валятся в траву, бьются о бетонную дорожку. Клетчатая рубашка с карманом на пузе, пришитым после, хозяйкиной рукой, для важных мелочей – пунцовая ситцевая роза, прихваченная через край. Калоши на меху, заслуженный зонт с нераскрывающимися артритными спицами — с них немножко течет за шиворот, пока наклоняешься прикурить. Вокруг сыплет, барабанит, шуршит и крадется, но всё это только подчеркивает тотальную тишину. Из-за бора ползёт туман, к вечеру прибудет под самые окна.

 

Внутрь звуки пробираются не все, тут тепло и сухо, гудит газовый котел, а движения нет вовсе, разве что паутина нестрашно шевелится по углам и вокруг сумеречной люстры с висюльками.

 

Время внутри остановилось и хочет законсервировать всё сущее под люстрой, замотать нежной паутиной, обесцветить пылью, забрать. Но это я могу поправить, хотя бы это. Вода и тряпка. Трио корейских чайников носик к носику на глазурованном узбекском блюде. Простецкие Вербилки, Кузнецовская пара (моя любимая), Поповская чета с кавалерами и дамами, разрозненный яично-прозрачный Гарднер — блюдца давно погибли, истончилась позолота, но гонору хватит ещё лет на двести. Полка с хохломой — при желании можно накрыть стол на двенадцать персон, с салатниками и супницей, и каждому достанется по плошке и ложке, расписанной хозяйской рукой.

 

Потом долго возимся с книгами, их заберёт в библиотеку конезавода Старик Крапивкин, но не все. Препираемся из-за каждой. «Нет, это я всё-таки возьму», «ну куда оно, пап, их уже девать некуда дома», подкатывание глаз, цоканье языком. Когда из гаража извлекается коробка старых писем и двадцать кило военных карт, глаза наследника закатываются до затылка, но всё берём. Мы бумажные души, цыц, мальчик.

 

Старик Зингер со стёршейся за сотню лет исправного служения позолотой; электрический самовар и алюминиевая вафельница с рецептом печенья, навеки оттиснутом с испода — предметы роскоши 70-х; оловянная ступка, неподъёмная, древняя — первой её владелицей точно была Баба-Яга; орёл, зловеще светящийся зелёным в темноте и пластиковый держатель для отрывного календаря с надписью «Гагры», изжелтевший до оттенка слоновой кости; сонм коричневых от старости флаконов с бывшими духами — это тоже надо с собой, не знаю зачем, просто надо.

 

Сил нет, но лечь спать немыслимо, поэтому долго пьём чай, заводим патефон, который сперва хрипит, прочищая годами молчащее нутро, а потом выдаёт раскатистое грозное ва-а-а-а-ленки ды ва-а-а-а-ленки-и-и…

 

Остальное потом, завтра. Опять будет длинный нескончаемый день, и изнутри, из безвременья, будем выбираться наружу каждый час — курить, дышать дождём, дополнять список предстоящих дел. Соберём наконец ненужные яблоки.

 

А пока ночь, снаружи и внутри. Особенно внутри. Шторы задёрнуты наглухо, чтобы не пробрался туман, не заглянул. Шумит жестяной дождь и что-то стучит в окно, я стараюсь думать, что это ветка яблони.

 

Вещей без хозяев, которые и наполняли их жизнью, смыслом, стало с тех пор чересчур много, они приносят печаль и боль. Каждая резонирует. В сущности, старые вещи для этого и нужны — память о невозвратимом, реквизит чёрно-белого фильма, который вроде и видела, а названия не помню. Что-то вроде «Счастье моё». Остаётся смотреть на бессмысленную ступку, спотыкаться о приткнувшийся в углу Зингер. И патефон заводить я не умею.