Ларионов Михаил

Болеслав Лесьмян (настоящая фамилия Лесман) родился предположительно 22 января 1877 года в Варшаве (сам всегда указывал 1878 как год рождения), умер 5 нобря 1937 года в Варшаве.

 

Выдающихся поэт и прозаик, один из основателей модернизма в польской литературе, известный своим уникальным, мистическим стилем, сочетающим реальность с фольклором и сказкой.

 

Как поэт дебютировал в варшавском журнале «Wędrowiec» («Странник») в 1895 году.

Позднее продолжал писать стихи, в том числе на русском языке, кроме того занимался литературной и театральной критикой.

В 1901–1907 годах он сотрудничал с журналом «Chimera», редактором которого был Зенон Пшесмыцкий (псевдоним — Мириам).

В 1912 году вышел первый поэтический сборник Лесьмяна «Сад на перепутье», полностью проигнорированный критикой, а в 1913 году — два сборника арабских сказок для детей: «Сезамовые предания» и «Приключения Синдбада-морехода». Также в 1913 году в переводе Лесьмяна и с его предисловием вышел сборник рассказов Эдгара Аллана По.

В 1920 году поэт издал следующий поэтический сборник «Луг», который, как и первый, не пользовался успехом у критиков и читателей.

В 1936 появился поэтический сборник «Студеное питье», а в 1938 году, уже посмертно, сборник «Лесное действо».

 

Предлагаю вниманию читателя слова человека, посвятившего немалую часть жизни переводам польской поэзии и, в том числе, стихам Лесьмяна -

предисловие Анатолия Гелескула, материал в четвёртом номере «Дружбы Народов» за 2005 год :

__________________

 

Душа в небесах.

 

Однажды, где-то в конце 20-х уже прошлого века, школьная учительница в захолустном Замостье, тогда еще польском, потребовала: “Дети, назовите мне великого польского поэта”. Пока дети напрягали память, две девочки, вскочив из-за парты, дружно проскандировали: “Наш папа”. Уяснив, что фамилия папы Лесьмян, учительница растерянно сказала: “В учебнике его нет”. И была права. Целых полвека Лесьмян не упоминался ни в учебниках, ни в иных послужных списках литературы… Однако недаром молодой и дерзкий бунтарь Юлиан Тувим при встрече целовал ему руку.

 

Болеслав Лесьмян родился в 1877 году на Украине, по окончании Киевского университета эмигрировал и какое-то время жил в Париже.

Как ни странно, Франция не оставила следов в его поэзии, больше того, в Париже он написал свои первые “лесные” стихи. Много позже, когда заговорили о “непостижимой зелени Болеслава Лесьмяна”, он заметил: “Это Украина, где я вырос. Дивные люди были на Украине, такие же дивные, как и зелень тамошняя”.

 

В 1918 году он вернулся в уже суверенную Польшу, где прожил, большей частью в захолустье, жизнь не только незаметную, но довольно бедственную. Щуплый, маленький, обаятельный и странный до смешного, нервный, пылкий, беззащитный, жадный к общению и с годами все более нелюдимый, все более угнетенный и печальный, он казался персонажем Гофмана, но попавшим на страницы Кафки. Провинциальный нотариус, он не раз был ограблен компаньонами и, наконец, обобранный до нитки, запутался в долгах и едва избежал тюрьмы.

 

Литературный его путь не был усеян розами.

Первую и единственную литературную награду он получил пятидесяти четырех лет, а называлась она Премией Молодых.

Однако прав Тувим, сказавший: “Если есть где-то в занебесье Государство Поэзии, то именно Лесьмян был на земле его посланником”.

 

Почему голос Лесьмяна не был расслышан?

О польской поэзии сказано, что порой она заменяла полякам родину. Это обязывало поэтов ставить судьбы родины во главу угла. Над новой поэзией, обретшей родину, витали тени Мицкевича, Словацкого, Норвида. Лесные видения Лесьмяна казались духовным отшельничеством. Но таков был склад его дарования. Его умная, печальная поэзия текла, как река в теснине; за узостью русла многие проглядели глубину.

 

Болеслав Лесьмян умер осенью 1937 года от сердечного приступа — смерть в наше время почти массовая, но по причине всегда единичной.

У дочери поэта, начинающей актрисы и очень хорошенькой, объявился кавалер, и заботливый отец пригласил его, дабы выяснить серьезность намерений. Ухажер, член профашистской молодежной организации, пояснил старорежимному родителю: “А что, пану невдомек, какие намерения можно питать к дочери еврея?” И удалился с той же снисходительной усмешкой.

А поэта Болеслава Лесьмяна не стало…

Много раньше он писал: “Грядут года небытия, И гибнут девушки, как птицы” — но сам до этого не дожил и не увидел, как жену и дочь угоняли в Маутхаузен. А тогда, довоенной осенью, он на скудные средства семьи был похоронен рядом с могилой сестры.

 

Лишь через четверть века его поэзия вернулась в польскую культуру — и вернулась победительницей. Его стихи перелагают на музыку, поют, изучают, а главное — издают и читают. Словом, он вошел в учебник.

 

Болеслав Лесьмян — поэт органной клавиатуры, щедрой на самые разные регистры, мелодии и краски. Предлагаемая подборка затрагивает лишь одну из его мелодий — правда, возникшую еще в ранних стихах и окрепшую в поздних.

Лесьмяна нередко называли “поэтом мертвых”. Многое в его стихах происходит на том свете. Но создавая свою мифологию смерти, он находит для потустороннего мира почти житейское название — “чужбина”. Загробный мир Лесьмяна — это как бы жизнь в обратной перспективе: мертвые еще присутствуют в мире, только начинают умирать — и умирают по мере того, как тускнеют в памяти живых. Для Лесьмяна мысль о том, что нет настолько любимого человека, без которого жить невозможно, страшней, чем сознание смерти.

 

Это и есть та пропасть, что отделяет его от декадентов, уютно смакующих нашу бренность, обреченность и прочие затасканные борзописцами страхи.

 

У нас в России стихам Лесьмяна явно повезло.

Его переводили поэты — Борис Пастернак, Мария Петровых, Давид Самойлов, Борис Слуцкий, Леонид Мартынов. Лучшие из лучших.

В 1971 году в издательстве “Художественная литература” вышла небольшая, но достойная книга избранных стихов Лесьмяна.

 

Но судьба, зло шутившая над ним при жизни, осталась верной себе. Помимо обычных и неизбежных, в книгу вкралась опечатка, достойная Книги Гиннесса.

На обложке вместо “Цена 48 коп.” — такие тогда были цены — напечатали “18 коп.” Таких цен не было и тогда, даже для детских раскладушек.

Книга продавалась считанные часы, после чего обескураженные завмаги для выяснения вернули тираж в книготорг, где его частью сгноили на складах, частью пустили под нож.

 

Знакомые книгорезы подарили мне один такой экземпляр, и я узнал, как выглядит зарезанная книга. Выглядит неважно. Но книга — не человек, и ее можно вернуть к жизни, о чем я давно мечтаю.

_____________________

Анатолий Гелескул

 

 

От себя добавлю: мечтам Анатолия Михайлович было суждено сбыться.

Лесьмян - уже в 21 веке - выходил несколько раз, в разных издательствах и разными объёмами, включая фундаментальный том в серии издательства ВАХАЗАР.

 

Его стихи - это живая вода, это свет.

Это красота и гармония.

 

Несколько его стихов, которые люблю и знаю много лет.

 

Стихи Лесьмяна на русском:

 

ПЕСНИ ВАСИЛИСЫ ПРЕМУДРОЙ

 

Я – солнечная быль, я – мудрая царевна,

Любимица небес, и леса, и ручья,

Я – голос бытия таинственно-запевный,

Всем обрученная, и всё же я – ничья!

 

Я знаю мысль цветов, и думу лунных блестков,

И песню дряхлую, что мохом поросла,

И трепеты ночей, и тайны перекрестков,

И водометный сон упругого весла!

 

В моем коралловом, подводном захолустье

Есть жизнь бессмертная и радостная грусть.

Я много помню дней и знаю наизусть я

Всё то, чего нельзя запомнить наизусть!..

 

Меня исполнил Бог душою благовонной,

Душою-розою и телом-жемчугом, –

Вдоль да по матушке – лазури небосклонной

Плывет моя ладья, окованная сном!

 

Она плывет-поет по ветру-урагану

О том, кто был в нее так сказочно влюблен!..

Поклон ему в былом – царевичу Ивану –

За тридевять земель – мой царственный поклон!

 

II

 

С улыбкой ясною твержу я неустанно

Мою пословицу: где сказка – там и Бог!

И удивляю мир тревожный и туманный

Разоблачением невиданных дорог!

 

Плескаясь наслепо в жемчужной суматохе

Невольно-пенных волн, заплетенных в венец,

Вначале расскажу и ужасы, и вздохи,

Чтоб неожиданней был радостный конец.

 

И, веря, что игра – заботы мудренее,

Я всеми чарами за правду постою!

И мне легко найти забаву и затею,

И я горжуся тем, что слез не признаю!

 

Для сказок – нет могил! Единая могила –

Лишь эта знойная, заоблачная твердь!

Ту жизнь, что мне дана, я долго золотила, –

И смерть мне нипочем! Я видывала смерть!

 

III

 

Когда в безбрежности луна воздушно блещет

И золотится сном догадливая бровь, –

Неслышным пламенем в груди моей трепещет

Обильно-сладкая, святая нелюбовь!..

 

Я чувствую ее к минуте пробужденья

От сна заморского и полного чудес,

Хотя и страшно мне в ночном самозабвенье

Мечтать о небесах и не узреть небес!..

 

Но я молюсь тогда молитвою греховной –

Да не коснется день моих недвижных плеч!

И слышен ангелам мой трепет нелюбовный

И нелюбовная, причудливая речь!

 

Но утро красное, что в солнце ночевало,

Ласкает грудь мою и теплится в крови, –

Я знаю: сон исчез! Я знаю: солнце встало!

И замираю вся от нежной нелюбви!..

 

IV

 

Пылают облака узорчато-цветные,

Струится в воздухе благоуханный гром!..

Поспели уж к весне кораллы наливные,

Люблю их пожинать невидимым серпом!

 

Уж тени мнимые в глазах от света бродят,

Стоит – не движется полуденный пожар,

И волны замерли и золотом исходят,

Как будто солнечный постигнул их удар!

 

Я знаю сказ весны! Я помню, как намедни

Взывал гуслярный звон у красных у ворот, –

Пора задуматься над сказкою последней,

Над той, которая придет, но не пройдет!

 

Пора от старого, забытого обрыва

В условленную даль уплыть мне по волне!

Чу!.. лебедь сказочный встревожил гладь залива…

Чу!.. время движется!.. Нет времени во мне!

 

V

 

Я та, которой нет, – но есть мои мечтанья,

И слышен шепот мой повсюду – на цветах,

Не чужд и мне живой огонь существованья,

И Богу я могу присниться в небесах!

 

Я знаю суетность разгаданных заклятий

И дивно не хочу быть видимей Любви,

И, как она, живу – вне жизни, вне объятий!

Я – только сон во сне! Я – бред в твоей крови!

 

Но мною бредит лес, и ветер за горами,

И вековечный дуб, склонившийся к пруду, –

И светится мой взор, моими колдовствами

Перезолоченный в полночную звезду!

 

И дружбою своей до гроба и загробной

Дарят меня давно богатыри всех стран!

Люби меня за то, что я жизнеподобна, –

За то, что нет меня, царевич мой Иван!

____________

 

 

 

Переводы А. М. Гелескула:

 

КУКЛА

 

Я — кукла. Светятся серьги росой нездешнего мира,

И сном по шелковой яви на платье вытканы маки.

Люблю фаянсовый взгляд мой и клейкий запах кармина,

Который смертным румянцем горит на матовом лаке.

 

Люблю в полуденном солнце лежать на стройном диване,

Где скачут зайчики света и где на выгнутой спинке

Безногий ирис витает у ног задумчивой лани,

А в тихой вечности плюша гнездо свивают пылинки.

 

Признательна я девчурке за то, что с таким терпеньем

Безжизненностью моею играет, не уставая.

Сама за меня лепечет и светится вдохновеньем —

И кажется временами, что я для нее живая.

 

И мне по руке гадая, пророчит она, что к маю,

Взяв хлеб и зарю в дорогу, предамся я воле божьей

И побреду, босоногая, по Затудальнему краю,

Чтоб на губах у бродяги поцеловать бездорожье.

 

Однажды судьба невзлюбит — и вот я собьюсь с дороги,

Останусь одна на свете, гонимая отовсюду,

Уйду от земли и неба и там, на чужом пороге,

Забыта жизнью и смертью, сама себя позабуду.

 

Подобна я человеку — тому, Который Смеется.

Я книгу эту читала… Премудростям алфавита

Я, словно грехам, училась — и мне иногда сдается,

Что я, как почтовый ящик, словами битком набита.

 

Хочу написать я повесть, в которой две героини.

И главная — Прадорожка, ведущая в Прадубравье,

Куда схоронилась Кукла, не найденная доныне, —

Сидит и в зеркальце смотрит, а сердце у ней купавье.

 

Два слова всего и знает, и Смерть называет Мамой,

А Папой могильный холмик. И все для нее потеха…

Голодные сновиденья снуют над пустою ямой,

А кукла себе смеется и вслушивается в эхо…

 

Конец такой: Прадорожка теряет жизнь на уступе…

Намеки на это были. Смотри начальные главы…

И гибнет кукла-смеялка с четой родителей вкупе.

И под конец остаются лишь зеркальце да купавы.

 

Писать ли мне эту повесть? Становятся люди суше,

И сказка уже не в моде — смешней париков и мушек…

Цветного стиха не стало… Сереют сады и души.

А мне пора отправляться в лечебницу для игрушек.

 

Заштопают дыры в бедрах, щербины покроют лаком,

Опять наведут улыбку — такую, что станет тошно, —

И латаные красоты снесут напоказ зевакам

И выставят на витрине, чтоб выглядели роскошно.

 

Цена моя будет падать, а я — все стоять в окошке,

Пока не воздену горько, налитая мглой до края,

Ладони мои — кривые и вогнутые, как ложки, —

К тому, кто шел на Голгофу, не за меня умирая.

 

И он, распятые руки раскрыв над смертью и тленом

И зная, что роль игрушки давно мне играть немило,

Меня на пробу бессмертья возьмет по сниженным ценам —

Всего за одну слезинку, дошедшую из могилы!

 

 

***

Сонным солнцем разморило стены.

Вразнобой часы стучат на полке.

На помойке блещут драгоценно

От очков толчёные осколки.

 

Ласточка ли взмоет из-под крыши —

Стены так и тянутся за нею.

Всем чужой, лежит комочек мыши,

На траве взъерошенно темнея.

 

Из окна, задёрнутого шторой,

Кто-то мечет зеркальцем девичьим

Золотую змейку, за которой

Я слежу с притворным безразличьем.

 

 

 

СОВРЕМЕННЫЙ ПЕЙЗАЖ

 

Протрезвеет наш век, когда кровью упьется.

Жить так больше нельзя — и однако живется.

 

Что нас ждет? Есть гадалка в Париже и где-то.

Все разгадано, нет у загадки ответа.

 

В кабаре аплодируют так потаскухе,

Что трясутся прилипшие к лысинам мухи,

 

А в палатах напротив решает собранье,

Как избрать в экономике курс вымиранья.

 

Душегуб, в темноте поджидая клиента,

Распознал безошибочно интеллигента —

 

Саданул — и не в душу, витавшую где-то,

А в обличье, что так и просило кастета.

 

В преисподней питейной под гомон и топот

Безработную дурочку тискает робот,

 

Ржавый идол в любовном чесоточном зуде

Усмиряет клешнями строптивые груди.

 

А в кафе выпирает из тесного фрака

Депутатский загривок дородного хряка,

 

И с торговкою в пудре, как в белой метели,

Крутит танго трибун, наконец-то при деле.

 

Выступает министр, и еще спозаранку

Озабочен одним — не утратить осанку,

 

И с улыбкою, впрок заготовленной прежде,

Заверяет, что каждому даст по надежде.

 

А в серебряной слякоти жертву скитанья,

Злобе дня присягнувшего певчей гортанью

 

Аритмия двух крылышек мучит поэта

В долгих поисках рифмы, утерянной где-то.

 

Разлучая слова с бытием бессловесным,

Поскупилось прощание с ликом небесным

 

На посмертную маску его по затонам.

И поэт копошится в быту фельетонном.

 

Облегченно разделался с тайной полета

И так рад возвращению с неба в болото,

 

Но поскольку не греет его мостовая,

Семенит он во тьму, на бегу отставая.

 

И витрины манят лучезарней утопий,

И деревья горды, что торчат по Европе,

 

И на крышах луна, ходовая монета,

А над крышами ночь, и не будет рассвета.