Су Катя

В детстве мне очень хотелось быть кудрявой. С одной из фотографий смотрела на меня тётушка с кудрявыми волосами, у любимой старшей сестры завивались волосы. А у меня лёгкое подобие кудрей появлялось только когда коротко стриженые волосы начинали отрастать, и длилось это блаженство в два колечка от силы пару недель. Потом волосы начинали торчать во все стороны, потом отрастали, и больше никаких кудрей, увы.

А я выучилась цыганочку танцевать. И как без кудрей?

Мама отдала мне нижнюю часть платья. Сказала, вот тебе юбка. Юбка получилась знатная, доставала почти до пола, и мои босые ноги лишь немного торчали из под подола. На юбке расцветали сиреневые подсолнухи. Ткань уже выцвела, застиралась, стала сиреневой из фиолетовой. Но я любила эту юбку сильно-сильно. Подтягивала сползающую на бёдра юбку, притопывала босыми ногами по деревянному полу перед зеркалом на двери шкафа, крутилась, концы рубашки, подвязанной под грудью щекотали живот. Кудрей, правда, не было.

Потом я, конечно, выросла, поступила в институт, и в приступе тоски по дому, распотрошила семейный альбом.

Среди честно украденных фотографий лежит одна, где на фоне белой кирпичной стены стою я, на себя совсем непохожая, ещё блондинка, в дурацкой белой шапочке, белых штанишках, кофточке с осликом на боку, рука на мамином колене. Узнать меня можно разве что по ладоням и пальцам, у моей дочери такие же были в этом возрасте.

Мама присела сзади, обнимает меня одной рукой, крепкое запястье обхватывают часы на очень широком кожаном ремешке. Не ремешок, а целый браслет, а часы - так, небольшое украшение браслета. Я их помню, точнее, помню ремешок, уже старый, часы сломанные. Я водила пальцем по вытисненному узору, я помню. Я всё думаю - в кого у меня моё запястье, с косточкой, тонкое - все часы вечно свободно болтались.

На маме то самое платье, с сиреневыми, то есть, ещё фиолетовыми, подсолнухами, а в другой руке заводной медведь с бочонком мёда в лапах. От него в памяти осталось ощущение одновременной мягкости и твёрдости, ключа в неловких пальцах, лёгкой дрожи заведённого медведя.

Мама кудрявая на этом фото, нельзя сказать, что это редкость, но с кудрями у неё та же беда, что и у меня - два кольца под затылком. Но тут она черноволосая, кудрявая, в босоножках, их я тоже помню постаревшими, смотрит куда-то вбок.

Стоим мы почти полвека у этой кирпичной стены и косим взглядом все трое куда-то влево. Что там слева, что нас так привлекло, даже медведя? Тётя с братом? Что-то очень интересное, интереснее фотографа? Разве узнаешь сейчас? Мама не вспомнит, а у меня всё ранее детство вместе с лицами и людьми стёрлось начисто из памяти между двумя с половиной и тремя годами.

Только и осталось, что необъяснимая любовь к этому маминому платью, перешедшая на юбку, кожаный ремешок часов, босоножки и медведь, которого лучше всего я помню сломанным.

И лишь иногда промелькнёт в памяти, как дрожит он в руках, заведенный кем-то из старших. Сено покалывает голые ноги сквозь простыню, пахнет сухой травой и молоком, какая-то тесная детская возня и хихиканье. Лето. Я ещё не умею читать, я просто знаю, что на бочонке написано МЁД.

А потом и вовсе остаётся только бочонок. Ни твёрдых лап, ни мягкой шёрстки, ни ключа в пальцах.