Андрей Мансветов

Антология, а если быть совсем точным, поэтическая антология интересна тем, что читать ее можно множеством различных способов. Причем последовательность, предложенная составителем, относится больше к области академического, чем личного интереса. Против нее восстает свободолюбивый читательский дух (уж мой-то точно). Рука тянется перелистнуть до содержания, до списка имен и начать чтение с него, «подгружая» в сознание кусок ноосферы, сопряженный с именами знакомыми, оттолкнуться от любого и порхать бабочкой в режиме свободного броуновского листания. Другой (тоже испробованный) способ чтения – открыть книгу с любого места, зацепиться и читать насквозь. И, в зависимости от того, с какого места начнешь, книга получается другая. Разная. С четким пониманием, что всегда можно вернуться по хронологии, поскольку именно в хронологическом (точнее дважды хронологическом) порядке составлена Юрием Беликовым антология помнящих об утраченном рае «Сады и бабочки». Впрочем, хронология – не главное.

«Принцип этой антологии, – пишет Беликов – строится на том, чтобы, независимо от природы и величины поэтических дарований, представить всех поэтов равными среди равных (потому что все дети ЕДИНОГО САДА) – то есть по одному, с моей точки зрения лучшему или необходимому стихотворению на обнаруженную тему».

Впрочем, тема здесь не становится, да и не может стать жестким прокрустовым ложем. Об этой невозможности говорит соавтор предисловия поэтесса Лидия Григорьева: «Вот ведь как! Начал с частной, как раньше говорили, «узкой» темы, а замах вышел на всю историю литературы! Да еще и в будущее этот замах простёрся, где любая поэтическая гусеница имеет право мечтать воплотиться в бабочку чистой поэзии!».

Для меня лично антология эта еще до начала чтения проассоциировалась четко и однозначно с двумя именами и одной книгой. А именно – с большим любителем бабочек Владимиром Набоковым (безотносительно каких-либо текстов, хотя «Смотри на арлекинов» можно было упомянуть) и Ольгой Седаковой. Точнее ее книгой «Стелы и надписи». Почему-то Борхес с его «Садом расходящихся тропок» не всплыл. И не потому, что составитель не обращался к иноязычной поэзии, просто не всплыл и всё.

Зато впоследствии очень порадовало, что среди обнаруженных Беликовым садов нашлось одно из моих любимых ранних стихотворений Седаковой:

 

Неужели, Мария, только рамы скрипят,

только стекла болят и трепещут?

Если это не сад –

разреши мне назад,

в тишину, где задуманы вещи…

 

Тут, кстати, пришла мысль, что прелесть этой антологии в том, что здесь можно найти или, с куда большей вероятностью составить из нескольких собственный сад, собственную память об утраченном рае. Или же сад (один или, опять же, несколько) может стать другом, гостем, собеседником: «Приходил ко мне сад. Погостил и ушел…» (Светлана Розенфельд), «Сад напросился в дом. / Веткой открыл окно. бездна у нас одна. Сердце у нас одно» (Юрий Казарин). И вот еще у Юнны Мориц, спрашивающей: «И не он ли в дождливые окна сейчас / окликает нас по вечерам?».

Возможно, что и не он, а тот самый утраченный рай, который грустит по нам ничуть не меньше, чем мы грустим о нем, ищем и постоянно рискуем заблудиться среди садов чужих и чуждых, почувствовать себя бабочкой-однодневкой, случайно или намеренно засушенной среди страниц – «Читая книгу, вдруг нашла я / Без жизни бабочку в листах…», – пишет Елизавета Шахова (Мать Мария).

По счастью, сама же книга способна этот ужас развеять, ведь среди поэтов куда меньше (исчезающе мало) любителей накалывать красоту на коллекционные иголки, ведь бабочки, если разобраться, это уже не воспоминание об утраченном рае, а живое доказательство его (как минимум!) существования. Или «сама и тень, и свет» (Арсений Тарковский). Или «Мятлик, бабочка, душа» (Давид Самойлов). Или… Перечислять смысла не имеет. Проще читать антологию, искать и находить годные для личного пользования метафоры, определения, образы. Иногда новые, иногда очевидные настолько, что диву даешься, как сам до этого не додумался. И тогда, как пишет Марина Тарасова:

 

нам, долгоносикам регресса,

кого ждёт саван, кокон, гроб,

приоткрывается завеса…

 

И там же, далее:

 

Ведь бабочкой нельзя родиться,

Но бабочкою можно стать.

 

И совершенно не важно, удается ли вспорхнуть при жизни, или, как чаще всего декодируется смысл перехода из куколки в бабочку, для этого надо умереть. Главное – сама возможность превращения. Как в известной и многажды вспомненной русскими поэтами истории про сон Чжуан-Цзы. Правда, поэты куда меньше задумываются, бабочка снится философу или наоборот. Для Дао все едино и равнозначно реально – и бабочка, и Чжуан-Цзы и сон, который им снится. Поэты же просто отождествляют крылатых с неотчуждаемой никакой земной тяготой свободой лирического переживания.

Вот так, например: «Полетела однажды Бабочка-Русь к цветку Любви, а попутно и к цветку Поэзии. / И тогда я увидел тебя и сладко сошел с ума… и начал учиться ходить по радуге образов и не скользить…» (Николай Хоничев).

Читателю в этом смысле проще. У него уже есть проводники, спутники и собеседники и среди более чем двух с половиной сотен вошедших в антологию поэтов, и помимо них. Мне, в частности, в процессе чтения «Садов и бабочек» пришла на ум «бабочка-поводырь» Александра Петрушкина, ведущая «прилетевших по лестнице винтовой» и многие иные бабочки и сады, которые еще предстоит вспомнить теперь, когда составленная Юрием Беликовым антология заняла свое место на книжных полках моей памяти.