Таран Геннадий

Источник - интернет

 

История британской русофобии.

 

Начиная с X века рядом с Русью/Московией/Россией находилось немало государств, враждовавших с ней и имевших все основания, мягко говоря, не любить ее. Но почему-то так случилось, что едва ли не самые буйные и ядовитые всходы русофобия дала на другом конце Европы - формально за ее пределами, в Англии, которой вроде бы нечего было делить с далекой, затерянной в лесах страной. Объяснение кроется во всей истории России как великой державы, а затем - империи и ее взаимоотношениях с другой гигантской империей - Британской.

 

А началось все во второй половине XVI века, в эпоху великих географических открытий, точнее - великой колониально-грабительской экспансии Западной Европы. Отстав в этом алчном соревновании от испанцев и португальцев, англичане исполнились решимости наверстать упущенное, урвать свое и там, где уже хозяйничали их конкуренты, и в тех неизведанных землях, куда пока еще не дотянулись чужие руки с сильно развитым загребательным рефлексом. Так английские первопроходцы очутились в Московии, от вида богатств которой у них перехватило дух. Речь шла не только об изобилии пушнины, зерна, продовольствия, необходимых материалов для судостроения, но и о бесценном геополитическом ресурсе русских - волжско-каспийском пути в Персию, Среднюю Азию, Индию. Огорчало лишь то, что все это принадлежало не индейцам, а могущественному государю молодой, растущей державы Ивану Грозному. Первое, над чем задумались гости из Альбиона, - как забрать у русских контроль над международной торговлей с Востоком.

 

Английские купцы-дипломаты (Ченслер, Дженкинсон, Рандольф, Боус, Горсей, Флетчер и др.) сразу поняли, с кем придется иметь дело: разноцветные бусы в качестве валюты тут не примут. Они увидели перед собой, с одной стороны, крупное самодержавное государство, с другой - сплоченный вокруг него «варварский» народ, способный, «как никто на свете», выдержать любые невзгоды [2, с. 60]. Некоторые из них сообразили, что соединение материальных и моральных потенциалов дают этому государству мощный импульс к развитию и превращению во влиятельную силу Европы. Никакого удовольствия такая перспектива доставить иностранцам не могла, однако вынуждала считаться с ней, чтобы извлекать из любой будущей ситуации максимальную для себя выгоду.

 

Хотя англичане во многом отдавали должное открытой ими на востоке «новой Америке», в целом их отношение к московитам было надменным и пренебрежительным. Русские обычаи, нравы, религия казались заморским гостям «дикостью» лишь на том основании, что они на фоне единственно возможной формы цивилизации - европейской - были невыносимо другими, странными и малопонятными.

 

При всем отличии Московии от южноамериканского континента англичане, зараженные имперско-наступательным духом, все же пытались сделать из нее некое подобие колонии, по крайней мере, поставить ее на службу своим колониальным аппетитам. Они домогались у Ивана Грозного монополии на беспошлинную торговлю (особенно пушниной) и свободное использование волжско-каспийского пути в обоих направлениях, превращения английских поселений в государство в государстве со своими законами, управлением, судами и т. д. Они доходили до того, что требовали русских заложников для обеспечения своей безопасности.

 

Царь согласился предоставить англичанам почти все из этого, но не как само собой разумеющееся, а в обмен на ответные услуги. Россия тогда вела Ливонскую войну против Польши и Литвы, заграждавших ей и сухопутную дорогу в Европу, и выход на Балтику. Иван Грозный хотел привлечь Англию в качестве союзника и заключить соответствующий договор. Лондон решительно не желал ввязываться в эту войну и ссориться сразу с несколькими влиятельными государствами (включая Швецию и Данию) только ради того, чтобы какая-то «варварская Московия» одержала победу и стала еще сильнее. Англичане хотели получить почти даровой и неисчерпаемый источник сырья, рынок сбыта, безопасный путь на Восток. Но ничем не обязываться. То есть установить такой тип отношений, который был бы ближе всего к классической формуле «метрополия - колония». Когда Иван Грозный это понял, он сменил милость на гнев, лишил англичан всех привилегий и фактически выгнал их из России. При его преемниках мало что изменилось.

 

Собственно говоря, отсюда все и начинается. Оскорбленные английские купцы-дипломаты, вернувшись на родину, опубликовали целую серию большей частью язвительных записок о России и русских. Справедливости ради, отметим их научную ценность вне зависимости от содержавшихся в них откровенно субъективных, эмоциональных оценок. Историки полагают, что никто из европейцев не знал о России XVI века больше, чем англичане. Разумеется, эти знания преломились через своеобразную гносеологическую оптику того времени - представления о природе государств, институтах власти, культурной иерархии народов, евроцентричной картине мира и т. д.

Что касается сугубо английского восприятия России, то у него был еще один, особый угол преломления - комплекс собственного превосходства над «первобытными» московитами, непохожесть которых на европейцев, тем более на англичан, преподносилась как главный признак этой первобытности, дополненный еще и тем, что якобы присуще только русским - пьянство, разврат, воровство, вымогательство, невежество, жестокость. Невольно создается впечатление, будто Флетчер, Горсей, Дженкинсон и их коллеги по перу жили не в кровавую, смутную и в повседневно-житейском плане крайне нечистоплотную эпоху Тюдоров, а в идеальном государстве Томаса Мора.

 

Применительно к XVI веку было бы явным преувеличением считать русофобию заметным направлением английской общественно-политической мысли, но именно к этому времени восходят зачатки тех идей и оценок, которые позже сформируют в сознании британской правящей элиты неприглядный образ России. Образ образом, но за этой субъективной субстанцией скрывалось нечто поважнее и поощутимее - необъятная богатейшая страна, контролировавшая торговые маршруты между севером и югом, востоком и западом. Реальную и потенциальную ценность этой бесценной жемчужины как уникального произведения холодного климата англичане поняли моментально. Но еще надо было придумать, как конвертировать это понимание в орудие колониальной политики.

 

Случай, казалось, представился в начале XVII века, когда Россия погрузилась в пучину Смуты. К этому времени относится поразительный документ, принадлежащий перу английского посла в Москве Джона Мейрика и представленный в 1613 году королю Якову I Стюарту в качестве проекта превращения России в британский протекторат. Посол предлагал сделать это немедленно, пока страна находится в растерзанном состоянии под угрозой в любой момент стать добычей Польши или другого государства. Он набросал основные контуры договора о переходе русского народа в подданство к Якову I, предусматривавшее ввод в страну королевских войск, оккупацию ключевых городов, установление полного контроля над внутренней и международной торговлей государства.

 

Чтобы воспитать в русских желание «стать нашими друзьями», нужно из соображений «человеколюбия» кое в чем осчастливить «угнетенный народ», но ни в коем случае не увлекаться этим, иначе русские станут «слишком могущественными» и «легко забудут, кем они были взлелеяны в колыбели их счастья». Поэтому условия принятия их под «наше покровительство» должны быть четкими и недвусмысленными. Приблизительно такими, на которых Христофор Колумб предлагал Генриху VII распространить его власть на Вест-Индию. Вывод Мейрика таков: обосновавшись на российских просторах, взяв в свои руки всю евразийскую торговлю, Англия станет самым большим в мире «складом восточных товаров», что увеличит «нашу силу и наше богатство» и даст «много залогов счастья для Его Величества и для всего нашего острова»

 

После Смуты, с приходом к власти династии Романовых и возрождением России колонизаторские планы Лондона утратили свою актуальность, по крайней мере, в том откровенном виде, в каком их изложил Джон Мейрик. Однако алчная память о русских богатствах никуда не исчезла.

При царе Алексее Михайловиче, стремившемся к сближению с Европой, интерес Англии к России сохранялся. В 1667 году в Лондоне были опубликованы воспоминания Самуила Коллинза, личного царского врача. Имея ограниченное поле для наблюдений - государев дворец, - он нагородил массу небылиц, понося русских по поводу и без. Его крайне возмущал тот факт, что голландские купцы в России получили преимущества перед англичанами благодаря, как он считал, распространяемым по Москве антианглийским пасквилям. Между тем дело было не столько в них, сколько в более тонкой и менее хищнической торговой стратегии голландцев.

 

Ненависть Коллинза к конкурентам, естественно, соединялась с ненавистью к опекавшему их русскому правительству. Чтобы выиграть у них «пиар-войну», он предлагал своим соотечественникам нанять в Москве «умного человека», который написал бы панегирик во славу могущества и богатства британского государства с приложением карты его обширных заморских владений, чтобы опровергнуть голландскую клевету. Эта книга предназначалась бы для главы Посольского приказа А.Л.Ордина-Нащокина, которого Коллинз, превозмогая свою русофобскую спесь, назвал «великим политиком, очень важным и мудрым государственным министром и, может быть, не уступающим ни одному из министров европейских»

 

Определенный вклад в культивирование русофобских настроений в Англии внес изданный в 1669 году в Лондоне (и переведенный на несколько европейских языков) отчет о посольстве в Россию Чарльза Говарда Карлайла, видного деятеля эпохи реставрации Стюартов. Его миссия не задалась с самого начала, когда высокомерный посол не пожелал соблюдать русский дипломатический этикет. Затем нашлись поводы для его новых приступов возмущения, вызванных тем, что сегодня нам может показаться пустяками. Но последовавшие переговоры касались далеко не пустяков. Карлайл почти ультимативно потребовал восстановления отмененных в 1649 году английских торговых привилегий, которые разоряли русских купцов и наносили большой ущерб государевой казне. Москва отказала, предъявив длинный список вопиющих злоупотреблений, постоянно совершаемых британскими коммерсантами. В ответ посол на приеме у Алексея Михайловича произнес дерзкую речь и отказался принимать ритуальный царский подарок. Русская сторона, в свою очередь, вернула Карлайлу его подношения. Миссия закончилась полным провалом, после чего перспективы улучшения отношений между Москвой и Лондоном стали призрачными.

 

В ряду британских сочинений о России особняком стоит «Московия» (1682 г.), небольшой и неоконченный труд знаменитого Джона Мильтона. В этой поверхностной компиляции, к тому же со многими фактографическими искажениями, автор, никогда не бывавший в России, повторяет анекдотичные наблюдения своих предшественников, сводя их в культурный портрет народа: среди русских процветает невежество и пьянство, «они величайшие болтуны, лгуны, льстецы и лицемеры, чрезвычайно любят грубую пищу и вонючую рыбу», им чуждо сострадание [7, с. 10]. Не правда ли мелковато для классика английской литературы

 

Однако «Московия» заслуживает внимание вовсе не поэтому, а тем фактом, что она принадлежит перу выдающегося поэта и политического мыслителя, попытавшегося окинуть широким и неким целостным взглядом далекую богатую страну, возможно, с большим будущим. Вот только в его ответе на вопрос, каким именно он видит это будущее, содержался то ли тайный намек, то ли смутная надежда, что России суждена подчиненная роль, поскольку она изначально являлась пассивным объектом первопроходческой стратегии англичан, точкой приложения их могучей целенаправленной воли и жизненной энергии.

 

«Открытие России со стороны Северного океана, - писал Мильтон, - было впервые сделано изо всех известных нам народов англичанами и могло бы казаться подвигом почти геройским, если бы предприятие это было внушено более высоким побуждением, чем чрезмерная любовь корысти и торговли». Но акцент он делает не на «дурных причинах», а на их «хороших последствиях», «так как благодаря этому открытию сделались известны многие предметы, не бесполезные для познания природы [читай - для обогащения Англии]». «Когда наши купцы заметили, что требование на английские товары стало уменьшаться в других государствах и что иностранные товары стали быть более уважаемы и дороже, чем прежде, они начали думать о средствах, как этому помочь. Видя, что испанцы и португальцы увеличили свое богатство открытием новых торговых путей и неизвестных стран, они решились также испытать новых и неизвестных плаваний» [7, с. 29-30]. Как видим, автор «Возвращенного рая» прощает своим соотечественникам отсутствие «высоких побуждений», особенно если они восполняются «хорошими последствиями» в виде прибылей, извлекаемых из освоения чужих земель.

 

Автор: Владимир Дегоев, Профессор кафедры международных отношений и внешней политики России МГИМО МИД РФ, доктор исторических наук.