Dr.Aeditumus

История андрогина, уродливого платоновского создания, распавшегося на две половинки, мужескую и женскую, каждая из коих сама по себе не достаточна и не полноценна. Половинки эти явились в наш земной мiр как два инопланетных существа, вполне чуждых здешней жизни, не желающих её и ею отторгаемых, но, впрочем, до некоторых пор свою чужеродность скрывающих и как-то худо-бедно к нашему убогому бытованию приспосабливающихся.

 

В человеческом обличье эти существа именуются Валентин и Анна. Он – доцент сорока шести лет, она – его тридцатилетняя аспирантка. Валентин до встречи с ней – законченный бабник, посвятивший свою жизнь пороку сладострастия и вполне сознательно исповедующий гедонизм в этой узкоспециальной его ипостаси.

 

Анна – баба шалая, гендерно противоположный вариант Валентина: ведь в своей метафизической, надвременной и сверхпространственной, запредельной сути они – существо единое. Однако вещественность и телесность наложили на их экзистенцию печать пошлости, банальности и какой-то душевной убогости, мизерности, никчёмности.

 

Мы не застали эту пару в период её, так сказать, воплощённого существования, который пришёлся на самый конец советской эпохи и весь переходный, перестроечный период истории нашей Отчизны. С самых первых страниц и почти до самого конца повествования мы являемся свидетелями их посмертного диалога, содержанием которого становятся перекрёстные воспоминания о совместной жизни, – коей и сроку-то было всего два года, – где каждое из событий представлено с двух точек зрения и сопровождается комментариями, неуклонно переходящими во взаимные обвинения, сетования, препирательства и оскорбления.

 

Анна – тип женщины, категории Настасьи Филипповны, или даже Грушеньки Светловой, а ещё более Марфиньки из «Приглашения на казнь». Сиречь стерва и шлюха. Но у тех дам стервозность фенотипическая, у Анны же сука в генотипе. А Валентин – это ноющая зубная боль во плоти. Это загноившаяся заноза в заднице – факт не смертельный, но изнуряюще досадный. Валентин подобен гнусу, залетевшему ночью в палатку, который или зудит над ухом и не даёт заснуть, или, если затих, значит, сейчас нагло и болезненно вонзит в тебя свой тощий ядовитый хобот. Валентин – брат-близнец Набоковского Цинцинната Ц.

 

Жалкое во всех отношениях существо этот Валентин. Уж если тебя угораздило жениться на поб... душке, то либо, выяснив сей факт, собирай манатки и вали восвояси, либо, если уж прирос к ней насмерть своим неугомонных хоботком, пользуйся её благорасположением на равных с прочими её кавалерами (клиентами), ведь изменить ситуацию не в твоей власти и силах. Или, наконец, убей кого-нибудь (как Рогожин): себя, её, пихаря-соседа, – но не превращай жизнь в перманентную пытку для обоих своим жалким нытьём, своими нелепыми «за что?» и дебильными «почему?».

 

Раздражение, которое вызывал во мне Валя в 12-ти главах из 13-ти, вполне сопоставимо с тем же малоприятным чувством, коим изводил меня Набоковский Цинциннат Ц. Прихлопнул бы как надоевшего комара и того, и другого, да и дело с концом. Но что самое удивительное, я и в жизни знал и знаю таких персонажей, Ким их вовсе не выдумал. Они ухитряются при всём внешнем благополучии и отсутствии видимых отрицательных причин и мотивов оперативно организовать себе психологический «концлагерь» на ровном месте, довести дело до точки невозврата, а потом, оказавшись запертыми в «газовой камере» и вдруг опомнившись, бьются головой об стену, рыдают и тщатся повернуть необратимый процесс вспять, страстно и безнадёжно желая оказаться в исходном, совсем недавно вовсе не ценимом ими состоянии безмятежности. Есть, есть такие намагниченные задницы, кои просто притягивают к себе не нужные им приключения, и никакой опыт не идёт им в науку.

 

Внезапно у них открываются глаза, всё им становится ясно и понятно, все ценности жизни обретают своё подлинное значение, но вместо того, чтобы сесть в ванну со льдом, охладить голову, успокоить нервы и, тщательно всё обдумав, совершить одно, единственно правильное действие, они начинают метаться как ужаленные и наскипидаренные, круша, ломая и запутывая всё, что ещё оставалось в их жизни целым и не запутанным.

 

Наконец, загнав себя в безысходный тупик и окончательно похоронив свою жизнь и то, что составляло её смысл и счастье, они ещё раз задают свой любимый сакраментальный вопрос «ЗА ЧТО?!» и приступают к оплакиванию своей злосчастной судьбы, проклинанию недругов и предателей и посыпанию своей бедной главы пеплом утраченных надежд. Впрочем, эти стенания и причитания нисколько не мешают им заняться обустройством комфортной жизни, возобновлением ловеласовых подвигов и получением прочих рутинных удовольствий, но где-то в глубине души, на внутренней сцене они продолжают играть трагическую роль утратившего свою единственную Любовь и потому Разбитого Сердца перед всего одним-единственным зрителем, самим собой.

 

Эта история называется «Стена», потому что в ней два глупых человечка, которым посчастливилось получить в дар всё, о чём стоило мечтать, не только не постарались сохранить своё сокровище, не говоря уже о том, чтобы пестовать его и приумножать, но с большим усердием расточили безтрудное богатство и со тщанием разрушили храм своего совместного Счастья, а из обломков сего светлого здания соорудили Стену отчуждения, невозвратно разделившую два их унылых и горьких одиночества. И Бог, терпевший доселе их грехи и безрассудства, отъял Свою удерживающую зло длань от их жизней, и явился Ангел Смерти, дабы пресечь беззаконие.

 

Резюме. Утомительный текст, не характерный для Кима. Скрашивают его вкрапления религиозно-философских размышлений, но погоды они, увы, не делают. Мелкие души, мелочные мысли и чувства, микроскопические проблемки, раздуваемые самозамкнутым Эго до планетарных масштабов. Нет смысла вникать, нет желания сочувствовать. Какая-то психологическая пыль и эмоциональная труха. Прах, в котором незачем копаться. Подлинно, "Повесть невидимок". Никому это не поможет, никого это ничему не научит. В ком есть семя мудрости, того сей тлен не коснётся, а в ком этого семени нет, тому не избежать. Горбатого могила исправит, да и это вряд ли…