Кейн

Фантазия, трепет, восторг фантазии... Эрвин хорошо это знал. В трамвае он садился всегда по правую руку.- чтобы ближе быть к тротуару. Ежедневно, дважды в день, в трамвае, который вез его на службу и со службы обратно, Эрвин смотрел в окно и набирал гарем.

 

Один тротуар он разрабатывал утром, когда ехал на службу, другой - под вечер, когда возвращался,- и сперва один, потом другой купался в солнце, так как солнце тоже ехало и возвращалось. Нужно иметь в виду, что только раз за свою жизнь Эрвин подошел на улице к женщине,- и эта женщина тихо сказала: "Как вам не стыдно... Подите прочь". С тех пор он избегал разговоров с ними. Зато, отделенный от тротуара стеклом, прижав к ребрам черный портфель и вытянув ногу в задрипанной полосатой штанине под супротивную лавку,- Эрвин смело, свободно смотрел на проходивших женщин,- и вдруг закусывал губу; это значило- новая пленница; и тотчас он оставлял ее, и его быстрый взгляд, прыгавший, как компасная стрелка, уже отыскивал следующую. Они были далеко от него, и потому хмурая робость не примешивалась к наслаждению выбора. Если же случалось, что миловидная женщина садилась против него, он втягивал ногу из-под лавки со всеми признаками досады- не свойственной, впрочем, его очень юным летам,- и потом не мог решиться посмотреть в лицо этой женщины,- вот тут, в лобных костях, над бровями, так и ломило от робости,- словно сжимал голову железный шлем, не давал поднять глаза,- и какое это было облегчение, когда она поднималась и шла к выходу. Тогда, в притворном рассеянии, он оборачивался, хапал взглядом ее прелестный затылок, шелковые икры,- и приобщал ее к своему несуществующему гарему. И потом снова лился мимо окон солнечный тротуар, и Эрвин, вытянув одну ногу, повернув к стеклу тонкий, бледный нос, с заметной выемкой на кончике, выбирал невольниц,- и вот, что такое фантазия, трепет, восторг фантазии.

 

Однажды в субботу, легким майским вечером, Эрвин сидел в открытом кафе и глядел, изредка захватывая резцом нижнюю губу, на вечерних, прохлаждавшихся прохожих. Небо было сплошь розоватое, и в сумерках каким-то неземным огнем горели фонари, лампочки вывесок. Высокая пожилая дама в темно-сером костюме, тяжело играя бедрами, пройдя меж столиков и не найдя ни одного свободного, положила большую руку в блестящей черной перчатке на спинку пустого стула против Эрвина.

 

- Да, пожалуйста,- с легким нырком сказал Эрвин. Таких крупных пожилых дам он не очень боялся.

 

Она молча села, положила на стол свою сумку - прямоугольную, скорее похожую на небольшой черный чемоданчик, и заказала порцию кофе с яблочным тортом. Голос у нее был густой, хрипловатый, но приятный.

 

Огромное небо, налитое розоватой мутью, темнело, мигали огни, промахнул трамвай и разрыдался райским блеском в асфальте. И проходили женщины.

 

- Хорошо бы вот эту,- кусал губу Эрвин. И затем, через несколько минут: - и вот эту.

 

- Что же, это можно устроить,- сказала дама тем же спокойным тускловатым голосом, каким говорила с лакеем.

 

Эрвин от изумления привстал. Дама смотрела на него в упор, медленно расстегивая и стягивая с руки перчатку. Ее подтушеванные глаза, как яркие поддельные камни, блестели равнодушно и твердо, под ними взбухали темные мешочки, снятая перчатка обнаружила большую морщинистую руку с миндалевидными, выпуклыми, очень острыми ногтями.

 

- Не удивляйтесь,- усмехнулась дама- и затем, с глухим зевком, добавила: - дело в том, что я - черт.

 

Оробевший Эрвин принял было это за иносказание, но дама, понизив голос, продолжала так:

 

- Очень напрасно меня воображают в виде мужчины с рогами да хвостом. Я только раз появилась в этом образе, и право не знаю, чем именно этот образ заслужил такой длительный успех, Я рождаюсь три раза в два столетия. Последний раз была корольком в африканском захолустье. Это был отдых от более ответственных воплощений. А ныне я госпожа Отт, три раза была замужем, довела до самоубийства нескольких молодых людей, заставила известного художника срисовать с фунта вестминстерское аббатство, подговорила добродетельного семьянина - ...впрочем, я не буду хвастать. Как бы то ни было, я этим воплощением насытилась вполне...

 

Эрвин пробормотал что-то и потянулся за шляпой, упавшей под стол.

 

- Нет, погодите,- сказала госпожа Отт, ввертывая в эмалевый мундштук толстую папиросу.- Я же вам предлагаю гарем. А если вы еще не верите в мою силу...

 

Видите, вон там через улицу переходит господин в черепаховых очках. Пускай на него наскочит трамвай.

 

Эрвин, мигая, посмотрел на улицу. Господин в очках, дойдя до рельс, вынул на ходу носовой платок, хотел в него чихнуть,- и в это мгновение блеснуло, грянуло, прокатило, Люди в кафе ахнули, повскочили с мест. Некоторые побежали через улицу. Господин, уже без очков, сидел на асфальте. Ему помогли встать, он качал головой, тер ладони, виновато озирался.

 

- Я сказала: наскочит,- могла сказать: раздавит,- холодно проговорила госпожа Отт.- Во всяком случае это пример.

 

Она выпустила сквозь ноздри два серых клыка дыма и опять в упор уставилась на Эрвина.

 

- Вы мне сразу понравились. Эта робость... Это смелое воображение... Нынче мой предпоследний вечер. Положение стареющей женщины мне порядком надоело. Да кроме того я так накудесила на днях, что лучше поскорее из жизни выбраться. В понедельник на рассвете предполагаю родиться в другом месте...

 

- Итак, милый Эрвин,- продолжала госпожа Отт, принимаясь за кусок яблочного торта,- я решила невинно поразвлечься, и вот что я вам предлагаю: завтра, с полудня до полночи вы можете отмечать взглядом тех женщин, которые вам нравятся, и ровно в полночь я их всех соберу для вас в полное ваше распоряжение. Как вы смотрите на это?

 

Эрвин опустил глаза и тихо произнес: - Если все это правда, то это большое счастье... - Ну вот и ладно,- сказала госпожа Отт. - Однако я должна поставить вам одно условие.- продолжала она, слизывая крем с ложечки.- Нет, не то, что вы думаете. Я в свое время уже запаслась очаровательной душой для следующего моего воплощения. Вашей души мне не нужно. А условие вот какое: число ваших избранниц должно быть нечетное. Это - непременно. Иначе я вам ничего устроить не могу. Эрвин кашлянул и почти шепотом спросил: - А... как же мне знать... Ну, например, я отметил: - что дальше?

 

- Ничего,- сказала госпожа Отт.- Ваше чувство, ваше желание - уже приказ. Впрочем, для того, чтобы вы знали, что сделка совершена, что я согласна на тот или другой выбор ваш, я всякий раз вам дам знак: случайную улыбку самой женщины или просто слово, сказанное в толпе.- вы уж поймете.

 

- Да, вот еще,- сказал Эрвин, шаркая под столом подошвами.- Где же это будет- ну- происходить? У меня комната маленькая.

 

- Об этом не беспокойтесь,- сказала госпожа Отт и, скрипнув корсетом, встала.- Теперь вам пора домой. Не мешает хорошо выспаться. Я вас подвезу.

 

И в открытом таксомоторе, в налетающих струях темного ветра, между звездным небом и звездным асфальтом, Эрвин почувствовал, что счастлив чрезвычайно. Госпожа Отт сидела очень прямо, острым углом перекинув ногу на ногу- и в ее твердых блестящих глазах мелькали ночные огни города. Ветер остановился.

 

- Ну вот и ваш дом,- сказала она, тронув Эрвина за локоть.- До свидания.

 

Мало ли какие мечты нагонит кружка черного густого пива, проколотого молнией коньяка? Проснувшись на следующее утро, Эрвин так и подумал,- что был пьян, что сам вообразил разговор с пожилой странной дамой в кафе. Но постепенно припоминая всякие мелочи вчерашней встречи,- он понял, что одним воображением всего этого не объяснишь.

 

Вышел он на улицу около половины первого. И оттого, что было воскресенье, и оттого, что вокруг шалаша уборной на углу лиловой бурей кипела персидская сирень, Эрвин чувствовал замечательную легкость,- а ведь легкость- это почти полет. Посредине сквера в квадратной ямине дети, подняв маленькие фланелевые зады, лепили чудеса из песка. Глянцевитые листья лип трепетали, темные сердечки их теней трепетали на гравии, поднимались легкой стаей по штанам и юбкам гуляющих, взбегали, рассыпались по лицу и плечам,- и всею стаей соскальзывали опять на землю, где, чуть шевелясь, ожидали следующего прохожего. И, проходя по скверу, Эрвин увидел девушку в белом платье, сидевшую на корточках и двумя пальцами теребившую толстого мохнатого щенка со смешными бородавками на брюхе. Она нагибала голову - сзади оголялась шея - перелив хребта, светлый пушок, круглота плеч, разделенных нежной выемкой,- и солнце находило жаркие золотистые пряди в ее каштановых волосах. Продолжая игру со щенком, она встала с корточек и, глядя вниз на него, хлопнула в ладоши,- и щенок перевернулся на земле, отбежал в сторону, мягко упал на бок. Эрвин присел на скамейку и мгновенным, робким и жадным взглядом окинул ее лицо. Он увидел его так ясно, так пронзительно, с такой совершенной полнотой восприятия, что быть может долгие годы близости ничего не могли бы открыть ему нового в этих чертах. Ее неяркие губы чуть вздрагивали, словно повторяя все маленькие, мягкие движения щенка, вздрагивали ее ресницы,- такие сверкающие, что казались тонкими лучами ее играющих глаз,- но быть может прелестнее всего был изгиб щеки - слегка в профиль,- этого изгиба, конечно, никакими словами не изобразишь. Она побежала, замелькали ее гладкие ноги,- за ней покатился мохнатым шариком щенок. И вдруг Эрвин вспомнил, какая власть е'му дана,- и затаив дыхание, стал ждать знака, и в это мгновение девушка на бегу обернулась и сверкнула улыбкой на живой шарик, едва поспевавший за ней.

 

- Первая,- мысленно сказал Эрвин и встал со скамейки.

 

Пошаркивая по гравию ярко-желтыми, почти оранжевыми башмаками, Эрвин вышел из сквера. Его взгляд постреливал по сторонам,- но, потому ли, что девушка со щенком оставила в его душе солнечную впадину,- он все не мог найти женское лицо, которое бы ему понравилось. Вскоре, однако, эта солнечная щель затянулась, и вот, у стеклянного столба с расписанием трамваев, Эрвин заметил двух молодых дам,- судя по сходству, сестер,- звонко обсуждавших маршрут. Обе были худенькие, в черном шелку, слегка подкрашенные, с живыми глазами.

 

- Тебе нужно сесть вот в этот номер, именно вот в этот,- говорила одна.

 

- Обеих, пожалуйста,- быстро попросил Эрвин.

 

- Ну, да, как же иначе...- ответила вторая на слова сестры.

 

Эрвин сошел с тротуара, пересек площадь. Он знал все места, где понаряднее, где больше возможностей.

 

- Три,- сказал он про себя.- Нечет. Пока, значит, все хорошо. И если бы сейчас была полночь...

 

Она сходила по ступенькам подъезда, раскачивая в руке сумку. За нею вышел, закуривая сигару, высокий господин, с синими от бритья щеками и крепким, как пятка, подбородком. Дама была без шляпы, ее темные волосы, остриженные по-мальчишески, ровной каймой закрывали лоб. На отвороте жакетки пунцовела большая поддельная роза. Когда она прошла, Эрвин заметил, от двери слева, папиросную рекламу - светлоусый турок в феске и крупное слово: "Да!- а под ним помельче: "я курю только Розу Востока".

 

Почувствовав приятный холодок, он отправился в дешевый ресторан, сел в глубине, у телефонного аппарата, оглядел обедающих. Ни одна из дам не прельщала его. "Может быть эта. Нет, обернулась- стара... Никогда не нужно судить по спине".

 

Лакей принес обед. К телефону рядом подошел мужчина в котелке, вызвал номер и стал взволнованно кричать, как пес, попавший на свежий след зайца. Блуждающий взгляд Эрвина пополз к стойке и нашел там деловитую девицу, ставившую на поднос только что вымытые пивные кружки. Он скользнул по ее оголенным рукам, по бледному, рябоватому, но чрезвычайно миловидному лицу и подумал: "Ну, что ж - и вот эту".

 

- Да! Да! Да!- взволнованно лаял мужчина в телефонную воронку.

 

(В.Набоков)