Шелест Владимир


Аркадий Штейнберг

 
12 дек 2022Аркадий Штейнберг
Аркадий Акимович Штейнберг (29 ноября /12 (11) декабря/ 1907, Одесса – 7 августа 1984, с. Юминское Калининской области) – русский поэт, переводчик, художник.
Родился в семье врача. Учился в Одесском реальном училище святого Павла. Окончил среднюю школу в Москве, в 1923 году. В 1925 году поступил во ВХУТЕМАС.
Участник Великой Отечественной войны, награждён медалью «За боевые заслуги» (1941) и орденом Отечественной войны I степени (1944). Дважды репрессирован, перед войной и в 1944 году, провёл в заключении в общей сложности 11 лет.
До начала 1930-х годов изредка печатал стихи в журналах и газетах, позже стал переводчиком поэзии народов СССР. Среди работ в этой области – книга стихов классика еврейской поэзии на идише Ошера Шварцмана, переложения якутской эпической поэмы-сказания «Богатырь на гнедом коне» и поэмы-сказки Е. Букова «Андриеш».
Был одним из инициаторов, составителей и редакторов сборника «Тарусские страницы» (Калуга, 1961), где опубликована первая (и единственная прижизненная) полноценная подборка его стихотворений.
Главные и наиболее известные работы в жанре поэтического перевода (или поэтического переложения, по выражению самого Штейнберга) – поэма Дж. Мильтона «Потерянный Рай» и книга стихов китайского поэта и художника эпохи Тан Ван Вэя.
Отдельными изданиями в переводе Штейнберга выходили книги стихов Нгуен Зу (с вьетнамского) и Джордже Топырчану (с румынского). Также в числе переведенных авторов – У. Вордсворт, Р. Саути, Джон Китс, Д. Томас, А. Рембо (в соавторстве с Э. Багрицким), Ф. Гёльдерлин, Э. Мёрике, Г. Гейне, С. Георге, Б. Брехт, Ю. Тувим и др. Среди учеников – Е. В. Витковский, Р. М. Дубровкин, В. Г. Тихомиров.
Живопись и графика А. А. Штейнберга повлияла на Б. Свешникова. Он – отец (от второго брака с Валентиной Алоничевой) художника-нонкоформиста Эдуарда Штейнберга и Боруха (Бориса) Штейнберга. От первого брака имел сына Яса.
На протяжении многих лет жизнь и творчество Аркадия Штейнберга было неразрывно связано с Тарусой. В Тарусе он поселился перед войной, здесь у него был зачат сын Эдуард Штейнберг. После освобождения из лагеря, не имея права жить и быть прописанным в Москве, он жил в Тарусе.
В конце 1960-х годов был вынужден продать свой тарусский дом и в дальнейшем купил себе дом в деревне Юминское, где и скончался.
 
* * *
Я видел Море Чёрное во сне,
Как сирота под старость видит маму.
Оно большой рекой приснилось мне,
Похожей на Печору или Каму.
 
Вдоль берегов распаханной земли
Влеклась вода, краями небо тронув,
И жёлтые и белые цвели
Кувшинки на поверхности затонов.
 
Но это было море предо мной,
Зажатое меж берегов покатых!
Знакомый запах – йодный, смоляной,
Шёл от него; и паруса в заплатах, –
 
Лохмотья нищей юности моей, –
Бросая вызов сумраку ночному,
Средь укрощённых временем зыбей,
Ловили ветер так не по-речному!
 
И каждый вздох, и каждая волна
Утраченное сердце воплощали;
И всё равно – пресна иль солона,
Но эта влага, полная печали,
 
Воистину была водой морской,
Вернувшейся к истокам отдалённым,
Чтобы присниться мне большой рекой,
Полузабытым, материнским лоном.
 
* * *
Настало время воли зимней,
Когда душе преграды нет,
И во сто крат гостеприимней
Уют жилья, тепло и свет.
 
Леса уснули беспробудно,
Дороги вымерзли навек,
Лишь небу, как всегда, нетрудно
Ронять на землю снег да снег.
 
Гляжу из-под оконной рамы
На тяжкий путь, пройдённый мной.
Ухабы, рытвины и ямы
Покрыты ровной пеленой.
 
И сквозь гранённые кристаллы,
Запорошённые пургой,
Не отличает взор усталый
Одну утрату за другой.
 
Кто б ни был ты, мой друг последний,
Мы встретимся с тобою здесь.
Стряхни морозный прах в передней,
Пальто на вешалку повесь.
 
Снежинки падают. Не тронь их.
Мы будем в сумерках вдвоём
По отпечаткам лап вороньих
Гадать о будущем своём.
 
* * *
Льёт грибной. Не образумлюсь. Лягу.
С головой накроюсь.
Тёмный лес,
Словно губка, всасывает влагу,
В рост идёт, накапливая вес.
 
Устремляясь по диагонали,
Под углом к природе, ко всему,
Льёт грибной.
Давно коров пригнали.
Сплетничают сумерки в дому.
 
По старинке огонёк вздувают,
Истово играют в дурачки,
Загораются и забывают
То иголку с ниткой, то очки.
 
А когда стихают, увядая,
Старые часы, в последний миг
Тихо входит Полночь молодая
И ко мне под одеяло – прыг!
 
Влажная, кидается с размаху,
Яблоком антоновским дарит,
Оправляет смятую рубаху
И рассказывает, говорит,
 
Заикается, слова глотает,
Пальцами проводит по лицу, –
А грибной, как бабочка, летает,
Осыпая мокрую пыльцу.
 
* * *
Где я найду себе место
В этой юдоли?
Нигде.
Листья кудрявого рдеста
Мягко лежат на воде.
 
Пчёлы – бесполые сёстры –
Лепят затейливый дом,
Маленький поползень пёстрый
Тоже мудрит над гнездом.
 
Гады в заброшенной яме
Грозным клубком сплетены,
Травы кишат муравьями,
Реки рыбёшки полны.
 
В поймах, в дубраве зелёной
Занята каждая пядь.
Негде в земле заселённой
Даже могилу вскопать.
 
Кинусь к лесным захолустьям –
Не продерусь ни на шаг.
Листья лепечут – не пустим,
Вон убирайся, чужак!
 
Лугом пойду или полем –
Гонят цветы на большак,
Злаки твердят – не позволим,
Вон убирайся, чужак!
 
Только что скроюсь в трясину –
Шипом встречает змея.
Нет человечьему сыну
Даже в болоте жилья.
 
Злобно глумясь, негодуя,
Жизнь раздружилась со мной.
Где ж себе место найду я
В этой юдоли земной?
 
* * *
...мы тогда стояли
В большой станице, в нескольких верстах
От города Ростова, и вокруг
Прославленная простиралась Область
Донского войска, ходуном ходила
Несжатая пшеница, вдоль дорог
С деревьев осыпались абрикосы,
Изнемогали дыни на бахчах,
И двадцатифунтовые арбузы
Раскалывались, выпятив наружу
Бесстыжую малиновую мякоть.
И просто, и наивно, как во сне,
Не прерывая вечного теченья, –
Ему же несть начала и конца, –
На огородах и в садах фруктовых,
Среди полей и заливных лугов,
Куда ни глянь, к чему ни приклонись,
На суше и воде, земле и небе
Свершалось чудо жизни. Это было
Преполовенье лета. Каждый день
Казался новым чудом, невозможным,
Немыслимым, и всё же сотворённым,
И зори возникали на востоке,
Прохладные, как розовый чихирь,
К полудню солнце, разомлев, метало
Блистающие пики золотые,
И белые, что кипень, облака
Клоками каймака лениво плыли
В медовой сыти сумерек вечерних...
 
* * *
Этот морок нагрянул, нежданный, непрошеный,
И наутро – гляди:
Опустела душа, как скворешник заброшенный,
Одичалого сердца не стало в груди.
 
То ли ночи его приманили белёсые,
Бесконечные, словно века,
То ли зори на западе рыжеволосые,
Золотые, как сон, облака...
 
Разве сыщешь его! Улетело, бедовое,
В странный сумрак ночной,
Улетело, на счастье и гибель готовое,
Ради властной улыбки одной.
 
Улетело навек ради взгляда капризного
Из-под выгнутых диких бровей,
Ради алой зари, распылавшейся сызнова,
Отражённой в окошке светлицы твоей.
 
И почуяв, что время настало заветное,
Улетело оно,
Чтобы крылья разбить о твоё безответное,
О твоё заревое окно.
 
* * *
Природе-исполинке
Смешон мой тихий стон.
На крохотной пылинке
Зачат я и рождён.
 
Минутный, безымянный,
Скольжу я вместе с ней
Сквозь вихри и туманы,
Меж яростных огней.
 
Но воля мировая
Мне приказала: «Будь!»
И, цель не отрывая,
Размежевала путь.
 
От края и до края
В пылающей ночи
Скрещаются, играя,
Слепящие лучи.
 
И словно пламень жидкий,
Объемлют небосклон
Развёрнутые свитки
Пророческих письмён.
 
И каждое мгновенье
С начала до конца
Хранит прикосновенья
Единого Творца.
 
Но время и пространство,
Их вечный, вещий клич,
Миров непостоянство
Мне суждено постичь.
 
Комок частиц белковых,
Затерянный во мгле,
Я жизнь влачу в оковах
На маленькой Земле...
 
* * *
Примерещились мне камышовые плавни,
Заалтайских лесов очарованный сон.
Домосед неусидчивый, баловень давний,
Там я радужных селезней бил не в сезон.
 
Помню тёмный урман, зыбуны моховые,
Ропот вод, потревоженных дробью литой,
Ледяную струю Саралы, где впервые
Увидал я в бакыре песок золотой.
 
А ещё я смешки вспомянул, отговорки,
Женский голос, что был и упрям, и нетвёрд,
Абаканскую пыль, огороды, задворки
И заборы дощатые с росчерком «Форд».
 
Это всё миновало, и мне не в догадку:
Сколько лет позади, сколько зим впереди?
Сыпь, слезовая соль, как в бездонную кадку,
Разымай мои раны, томи, береди!
 
Уведи меня вспять по Сибирской дороге,
Прожитая, разутая правда моя,
Шерстью вышей кисет в пересыльном остроге,
Приласкай, как жена, и ужаль, как змея!
 
Уведи меня к ружьям нечищенным, к сёдлам,
К самодельным бутарам, к привальным кострам,
Кинь под ноги красавицам нежным и подлым,
Усыпляй по ночам и буди по утрам.
 
Примани меня снова к хакасским затонам,
К снеговому приволью бескрайних полей
И в мороз колдовской на рассвете студёном
Жидким золотом солнца мне горло залей.
 
Чтоб русалочий голос знакомый и свежий
По тайге закружил бы меня на авось,
Чтоб в лесной глухомани, в трущобе медвежьей
Мой потерянный клад, моё сердце нашлось!
 
Наследник
 
Которая по счёту миновала
Земная ночь, опять оставив мне
Могильный холмик пепла у привала
Да пепел звёзд в студёной вышине.
 
Опять качнулась зыбка заревая
И розовый проснулся небосклон,
Свивальники тумана разрывая,
Как полотно младенческих пелён.
 
И словно рай, никем не заселённый,
Сияющий по самые края,
Ждёт окоём прохладный и зелёный
Обетований Книги Бытия.
 
Гляди, Наследник, сколько хватит зренья,
Адамовым проклятьем заклеймён!
Бессчётную зарю миротворенья
Опять встречай на рубеже времён!
 
Ещё людская речь не прозвучала,
Ещё леса и пажити пусты,
А ты начни свой краткий путь сначала,
До сумерек, до новой темноты, –
 
Когда погаснет свет, умолкнет слово,
Созвездья разгорятся на ветру
И волны одиночества ночного
Прихлынут вновь к привальному костру.
 
Спутник
 
Костёр горит устало и неровно;
Порою пламя прячется под брёвна
И, затаившись, дышит тяжело;
Порою снова вспыхивает, словно
Выпрастывая смятое крыло,
Прозрачное, обтянутое тонкой,
Светящейся, дрожащей перепонкой.
Тогда на миг встают из темноты
Как бы забрызганные ржавой жижей
Взъерошенные рыжие кусты,
Огромные стволы с корою рыжей,
И пред костром, на мшистом валуне, –
Двурукое сутулое созданье,
Глядящее в упорном ожиданье
На золотые угли, как во сне...
 
Потом крыло опять скользит без сил
Назад, к земле, и меркнут угли снова,
Как будто мрак злорадно загасил
Новорождённый жар костра земного,
И вновь деревья и трава темны,
Лишь искры на реке едва видны,
Да небо, как всегда, тысячезвёздно.
Оттуда, с недоступной вышины,
Светила смотрят холодно и грозно
На беглый блеск невидимой волны,
Посмевшей отразить искрой мгновенной
Сиянье славы неприкосновенной;
На смутный лес, шумящий где-то там
Во тьме, внизу; на плоский берег тихий,
Где ветер слепо шарит по кустам,
Сшибая горсти жёлтой облепихи...
 
Но вот протягивается рука,
Поросшая до кисти шерстью редкой,
И вслед за пихтовой смолистой веткой
Летят в костёр обломки сушняка,
И пламя, выбиваясь языками,
Внезапно разгорается взахлёб,
Вылепливая редкими мазками
Скуластое лицо и низкий лоб,
Наморщенный, покатый, космобровый,
И в затенённых впадинах глазниц
Сквозящий напрямик из-под ресниц
Насторожённый огонёк багровый,
Широкий нос, и тонкогубый рот,
И челюсть, выдвинутую вперёд.
 
Какая мысль определила эти
Морщины человеческого лба?
Куда зовёт, куда ведёт судьба
Владетеля всего, что есть на свете?
Так неумело грубы эти руки,
Так тесен круг, очерченный огнём!
Шумит окрестный лес; повсюду в нём
Враждебные, пугающие звуки...
 
Но человек уже не одинок;
Врастяжку на сухой дернине твёрдой,
С торчащими ушами, остромордый,
Лежит недвижно у хозяйских ног
Хвостатый зверь, по виду схожий с волком,
И на костёр косится тихомолком.
И в глубине полузакрытых глаз
Сквозит и пропадает каждый раз
Насторожённый огонёк багряный,
Почти людской, почти такой же странный.
 
Костёр заглох. Опять вокруг темно;
Чуть полыхают угли, догорая.
И небо приближается; оно
Полно созвездий без конца и края;
В пустынной мгле далёкие миры
Мерцают, как привальные костры.
 
Листопад
 
За порослью всклокоченной бредины
Вдоль берегов деревья с двух сторон
Стеной стоят, образовав единый
Лесной массив, где нет отдельных крон.
 
Но исподволь, сперва почти невнятно,
Рыжеют между зеленью густой
Подпалины, похожие на пятна,
Протравленные крепкой кислотой.
 
Всё резче, всё грубей румянец поздний
Сквозит в листве любого деревца
Свидетельством непримиримой розни,
Предвестьем неминучего конца.
 
Придёт пора – и мы такими будем,
И эта горестная пестрота
Немолодым и одиноким людям
Становится созвучной неспроста.
 
И наш последний праздник так же краток,
И так же налагает смертный час
На каждого особый отпечаток
И друг от друга отчуждает нас.
 
А ветер треплет стынущие прутья
И гонит по чешуйчатой воде
Отживших листьев яркие лоскутья,
Лишь на дубах заречных кое-где
 
Ещё бренчат обрезки ржавой жести.
Деревья проморожены насквозь,
Точь-в-точь как мы: живём бок о бок вместе,
А умираем врозь.
 
#стихи #поэзия #поэты #стихаски #памятные_даты #Аркадий_Штейнберг