У меня был отец, он последний венец на пути...
У меня был отец, он последний венец на пути,
он — последний котёл, сколько неба ещё мне нести, —
опускается небо и смотрит его глубина.
На меня.
И ужасное то, что оно не искало меня.
Говорит, кем хотела б ты быть: сивкой-буркой, коньком-горбунком?
Я такая, как все, с той же меткой, с таким же пупком.
Папа друга одобрил и дружба как ёж собралась.
Ты откуда взялась,
чтобы было со мною вот так:
колет, нежно упрямит и рай обещает и мрак.
И по мраку иду,
одиноко иду
и грущу.
Я другую Юлю ищу.
Здесь берёзы такие же звонкие,
под стопою всё так же хрустят,
липы рьяные, яблоки кислые,
совы плачут как стайка котят, —
всё родное и тут же кривое, всё поросшее небыльём.
Вот мы мимо проходим как взрослые, вот мы прячемся, лесом идём, —
я сижу на присаде совой, —
фотографии в небе листаю и хотела бы знать, что со мной.
Мне друзья выдавались редко, и они-то и были котлы:
в каждый впрыгнешь — чем обернёшься?
Журавлиным курлы-курлы,
или кратким «фьюить» синички, пожеланием: «море, гори».
Мне друзья подарили спички. А дружить меня папа учил.
Есть друзья, как солнце, есть люди как пяльцы,
я не хочу больше прятаться, фотографией быть, проявляться.
Нет у меня монеток, чтоб переплыть ручей,
Юль, я звонила кукушке. Кукушка ответила: «чей».
