Они встретились в конце ноября, когда город, уже выдохшийся от осени, прикрывшись умирающей листвой, ждал первого снега. Всё было как обычно — супермаркет, сумка с яблоками, телефон, выскользнувший из её кармана. Он поднял его, отдал, и, улыбнувшись, посмотрел на неё так открыто и честно, что от неожиданности, на мгновение, ей стало неловко.

Он был учителем литературы в старших классах. Она — редактор, уставшая от текстов и сроков. Они не искали друг друга, просто шли навстречу.

— Вы любите Пастернака? — спросил он в трамвае, на второй их встрече.

— Я боюсь его, — ответила она, — он пишет так, как будто выворачивает тебя наизнанку, не спросив, желаешь ли ты этого.

Он засмеялся. Его улыбка была похожа на неторопливый осенний дождь, которому подставляешь лицо, раскрытые ладони, наслаждаешься прикосновением прохладных капель к волосам и не замечаешь, как становишься мокрым весь, с головы до пят.

Они начали встречаться. Два незаметно пролетевших месяца — без формальностей, без признаний, без «американских горок» необузданной страсти. Как два старых добрых друга они пили кофе у неё на кухне, слушали Баха, читали вслух Цветаеву и Пастернака. Порою она ловила себя на том, что смотрит на его руки дольше, чем нужно, и при этом не могла ответить себе на вопрос «почему?». Он тоже, бывало, молчал и просто слушал. Казалось, он воспринимал её слова так, как будто не слова, а музыка речи была для него важнее.

Но однажды всё изменилось, он сказал:

— Я люблю другую. Уже давно. Она замужем, уехала в Канаду. Не простил ничего. Просто, всё ещё жду, что забудется, но… не забывается.

Она, непонятно для чего, соврала, и произнесла, тихо-тихо, словно они были в читальном зале публичной библиотеки, первое, что пришло ей на ум:

— Мне нравится, что вы больны не мной.

В ней тоже жила одна история. Она её никому не рассказывала — отложила до времени, как неотправленное письмо, написанное самому близкому когда-то человеку. Однажды она хотела рассказать ему, но передумала.

Их встречи, похожие на засушенные на память цветы, продолжались. Не было выяснения отношений и шагов навстречу — Он и Она просто были рядом, как две лодки, плывущие по одной реке, но к разным берегам.

Иногда молчали весь вечер. И это молчание было сильнее, чем любые слова. Она думала: "Мы как два фонаря, что горят в тумане. Светят не для друг друга, а просто, чтобы не стало совсем темно". А он боялся, что не удержится и сделает шаг, после которого его разум потеряет свою обычную власть над чувствами.

Однажды он принёс ей тетрадь. Пустую. Сказал:

— Пиши всё, что не вмещается в разговор.

И она писа́ла, метафорами, намёками.

«Ты — как дождь на мокрой мостовой. Не твой сезон, но я всё равно выхожу босиком».

«Мы не любовники. Мы — эхо. Ты — гул в горах, я — тишина, что тебя повторяет».

…

Она выплёскивала чувства на бумагу, но он не читал, чувствуя, что эта тетрадка может нарушить его привычный душевный комфорт.

А весной он уехал. Переезд — новая работа, новая школа. Ничего особенного, просто река свернула в другую сторону. Без особого желания он написа́л ей пару писем, заполненных пустыми фразами. А она продолжала жить — работать, пить кофе, развешивать бельё под солнцем. Иногда ей казалось, что он всё ещё здесь: в чашке кофе, в тишине по утрам, в строчках, рождающихся у неё внутри.

В городе, как будто никуда и не уходила, снова была осень, её осень, их осень. И когда она смотрела в окно, ей очень хотелось, нет, она верила, что он тоже стоит у окна, смотрит на эти танцующие под дождём листья, и, так же как и она, чувствует боль, вспоминая то, что могло бы быть у них, но, почему-то, не случилось.