С презрением полыхнули птичьи зрачки, и Гай Юлий Цезарь умер — в тридцать третий раз. Его пепел, что когда-то легионеры подбирали серебряными лопатками у подножия Помпейской статуи, снова собирался в фигуру. Первыми проступали ступни и колени, обугленные хрящи скрипели, как двери в заброшенном храме. Плоть, уставшая исчезать и возвращаться из небытия, вопила об этом так громко, что в глазах становилось красно от боли.

Переждав первую, самую мучительную волну, Юлий сделал шаг. А потом ещё шаг. Со щитом или на щите! Легионы погибают, но не сдаются! Но погибнуть, похоже, ему теперь в принципе не светило, так что и выбора не оставалось совсем никакого.

 

Злосчастного Феникса он заполучил в Александрийской библиотеке и вынес тайком, спрятав между свитками о римском праве. Птица поначалу сопротивлялась:

— Ты хочешь не бессмертия, а вечной отсрочки суда, — шипела она, со злости выклёвывая себе перья, и ни в какую не хотела гореть. Но Цезарь не привык получать «нет» в ответ на свои просьбы и сам поднёс факел к её крылу, а потом прыгнул в костёр.

Без страха, без сожалений, без долгих раздумий — так, как должны поступать все великие, встретясь с особо хитрым узлом или стоя над Рубиконом.

 

Тогда он собирался воскреснуть и сотрясать этот мир до конца времён. Но вместо этого оказался посреди чёрной реки. Размеренный плеск весла бил по ушам, как боевой барабан. В носу свербело от запаха серы. Кости болели, будто их сначала вынули, а потом абы как собрали обратно. На бессмертие это было совсем не похоже, и только тогда Юлий понял, что план где-то дал трещину. Но кем бы он был, если бы не пробовал ещё? И ещё. До победного.

Но итог всегда был один: огонь, лодка, река, тёмная фигура с веслом.

Юлий умирал уже столько, что по праву мог считаться бессмертным. Но это было какое-то неправильное бессмертие, да и гореть ему надоело.

 

Лодка была из человеческих позвонков, склеенных кровью. От реки несло трупами, маслянистая вода плескалась у ног. Харон, кормчий забытого богами корыта, скривил беззубый рот:

— Мне бы твои проблемы, юниор.

Сплюнув в реку, гребец ткнул веслом в грудь Цезаря:

— Ты как тот парень, который украл огонь у богов, но забыл спросить, как им разжигать очаг. Видишь эту лодку? Она построена из твоей плоти — такова цена за бессмертие. Это проклятие Феникса.

И тут же исчез, а Цезарь опять оказался по ту сторону Стикса.

 

Попав сюда в первый раз Юлий чувствовал ярость: дразнил эриний, пил до упаду, дрался с титанами и разбивал амфоры о стены загробного мира.

В трёхсотый — скуку. Он переслушал всех мёртвых певцов, перечитал все сожжённые рукописи и нацарапал «Здесь был Квинтилий Вар» у самого трона Гадеса.

В тысячный пришло понимание, что Феникс был не птицей, а зеркалом: оно показывало не будущее, а настоящее — его вечную войну с самим собой. И Харон был родной, личный кошмар — лучшая часть души, которая и при жизни каждый раз орала внутри: «Ну куда ты прёшь, Юлий?!»

 

Цезарь и тогда её не слушал, а сейчас и подавно.

И ему начинало нравиться являться и исчезать, навещая живых и каждый раз удивляясь, что они ещё придумали и натворили. И судя по тому, как часто поминали его имя потомки — отделённые костром, хитрыми технологиями и бездной упавшего в звёзды времени — бессмертие ему всё-таки удалось. Но своё собственное, а не вырванное с боем у Феникса.

Это было правильно, хотя и давало повод бранить себя до скончания вечности.

 

На Марсовом поле, где когда-то горели жертвенные костры, стоит телефонная будка. В ней — пепельный силуэт. Если бросить динарий в трубку, можно услышать хрип:

— Veni, vidi... non feci.

Пришёл, увидел... не справился.