Стихи Михаила Герасимова — самые популярные.

В железе есть стоны,
Кандальные звоны
И плач гильотинных ножей,
Шрапнельные пули
Жужжаньем плеснули
На гранях земных рубежей.

В железе есть зовы
Звеняще-грозовы,
Движенье чугунное масс:
Под звоны металла
Взбурлило, восстало,
Заискрилось в омутах глаз.

В железе есть чистость,
Призывность, лучистость
Мимозово-нежных ресниц;
Есть флейтовы трели,-
Зажглись и сгорели
В улыбках восторженных лиц.

В железе есть нежность,
Игривая снежность,
В шлифованном — светит любовь.
Закатная алость,
Порыв и усталость,
В изломе заржавленном — кровь.

В железе есть осень,
Холодная просинь
В заржавленных ветках сосны;
Есть знойное лето,
Миражем одето,
Горячим цветеньем весны.

В железе есть жгучесть,
Мятежность, певучесть
У скал раздробленной волны,
Напевность сирены
В кипучести пены,
Где тела извивы вольны.

В железе есть ковкость,
Проворность и ловкость
Есть в танцах мозолистых рук,
Есть ток в наших жилах,
В звенящих зубилах,
Вагранками спаянный круг.

В железе есть сила —
Гигантов взрастила
Заржавленным соком руда.
Железной ратью
Вперед, мои братья,
Под огненным стягом труда!

Разбухли пашни, точно тучи
Дымят горбатые поля,
И жирно смазала онучи
Как деготь черная земля.

Кричу худой, уставшей кляче,—
Уперлась в грязь, хоть не кричи.
В овражках снег последний плачет,
И бродят черные грачи.

Грачи по снегу, что монахи,
Гуляют чинно и галдят.
Парнишка в продранной рубахе
Гоняет по холмам телят.

Свистит на кочке рыжий суслик,
За ним упала узко тень.
Ручьи — серебряные гусли
Звенят немолчно ночь и день.

И светлыми весна глазами
Глядит на пашни, на село,
И над горбатыми полями
Опять сиянье расцвело.

Мы все возьмем, мы все познаем,
Пронижем глубину до дна.
Как золотым цветущим маем
Душа весенняя пьяна!

Нет меры гордому дерзанью:
Мы — Вагнер, Винчи, Тициан.
Мы новому музею — зданью
Воздвигнем купол, как Монблан.

В кристаллах мрамора Анжело,
И все, чем дивен был Парнас,
Не то ли творческое пело,
Что током пробегает в нас?

Воспитывали орхидеи,
Качали колыбели роз,—
Не мы ли были в Иудее,
Когда любви учил Христос?

Мы клали камни Парфенона
И исполинских пирамид,
Всех сфинксов, храмов, пантеонов
Звенящий высекли гранит.

Не нам ли на горе Синая,
В неопалимой купине,
Как солнце, красный стяг, сияя,
Явился в буре и огне?

Мы все возьмем, мы все познаем,
Пронижем неба бирюзу.
Как сладко пить цветущим маем
Животворящую грозу!

Я, отрок, рос в железном храме,
Свечей горел стальной кристалл,
Я видел в прокопченной раме
Виденье звездного креста.

Как жертвенник неугасимый,
Доменный пылал колосс
Явился в горне лик незримый
В сиянья огненных волос

В одеждах пламени и дыма,
Шелками шлака шелестя,
Огнем и верою палима,
Мечом и знаменем блестя.

Молниевидным жалом
Проявила покой,
Неумолимо сердце сжало
Испепеляющей рукой.

Согбенную расправил спину,
Мгновенно волю закалял,
Свое я сердце с силой вынул,
В тисках железных опилил.

И с этих пор в нее влюбленный
Всей глубью тайною души,
Ее я голос слышу в звонах
Неумолкающих машин.

Ее глаза — в блистаньи стали,
Улыбка — в скачущем луче.
Тоскующее сердце стало
Калиться в пламени печен.

Ты — знаменем кроваво-красным
Благословившая меня.
Я стал баян восстаний властных,
Поэт железа и огня!

Я пришел с «Вешними зовами»
И цистерной буквенных зерн,
Громовыми песнями новыми
Вздувать потухающий горн.

Рассеял солнечное семя
В глыбы синих блуз,
«Железных цветов» беремя
Сбросил светлый груз.

Я писал на листах котельных,
Макал в вагранку трубу,
Меня лишь птицы хмельные
Звали в даль голубую.

Земля зельями тлений
Была еще напоена,
Но вот расцвел мой «Завод весенний»,
Мимозой и маем душа пьяна.

Солнце светлой лапой
В ветви ржавых труб.
Железные жолуди капал
Огненный дуб.

От шлака корявые строки
Рашпилем сердца пилил,
Солнечный свиток соки
В чернила моя пролил.

Когда с «Монной Лизой»
В осенних туманах брел,
Сжигая звездные ризы,
«Октябрь» мой маем расцвел.

Я растопил кровью железной
Пласты залежалых слов.
Черпай, черпай чудесный
Колчедан чеканных стихов!

Я не один, нас много, много
С поэмами на «Фронт труда»
Выходим огненной дорогой,
Где пламенеют города.

И над полями тощими,
Где раньше чахли пустыри,
Прорастают стальными рощами
Красные богатыри.

Мельканья молний смелых
Над лесом труб и голов,
Это — стрелы
Наших огненных строф.

Я — не нежный, не тепличный,
Не надо меня ласкать.
Родила на заводе зычном
Меня под машиною мать.

Пламень жгучий, хлесткий
Надо мной свисал,
Я электрическую соек;
Губами жадно присосал.

В стальной колыбели качался,
Баюкал бодрый гудок.
У ног загорелых плескался
Неугасающий грудок.

Динамо, как волк над люлькой,
Скалил огненный клык,
Металл расплавленный булькал,
Клубился вой и рык.

Заматерелая ругань
Шестерен и валов-
В них звучал мне голос друга
И материнский зов.

Только люди в синем сыном звали,
Я запомнил навеки ласковый лик,
Смеясь, игрушки давали:
Цилиндры, шатун, маховик.

Когда подрос и с тачкой
Мог один гулять,
Дали ружье, патронов пачку —
И пошли с баррикад стрелять.

Я — не тепличный, не хрупкий,
Опален пороховым огнем,
Борьбы горящие кубки
Хлебнул октябрьским днем.

Работы нет, брожу бродягой
По терниям чужой земли.
А сердце колючей бодягой
В шоссейной кружится пыли.

Живое тело голод гложет,
Бьет ливень ледяной клюкой,
У замкнутых ворот прохожий
Стою с протянутой рукой.

Иду тропами неизменными,
Песок прибрежный прилипает,
Лишь море лепестками пенными
Мои лохмотья осыпает.

За гроздью винограда вором
Лезу на чужие зады,
А тут без терний и заборов
Мои раскинулись сады.

Стихов пылающих мимозами.
Серебряным звоном миндаля,
И ритмов скачущими козами
Мои усеяны поля.

Ищу ночами, в дни туманные
Какой-то небывалый клад,
А тут потоки караванные —
Богатства от моих палат.

Иду в столицы и селения,
Качаюсь в каменной волне,
И слышу золотые пения
Сокровищ, спрятанных во мне.

В плесканьи зорь н крыльях птицы,
В лепете павилик,
Ищу железные странном
Никем не зарожденных книг.

Ты весь закованный во брони,
А дымом в небо вознесен,
Туда, где заревые кони,
Где тает твой железный звон.

Зачем в варю твои зарницы
Взлетают призраком седым,
Звезд золотистые ресницы
Отравный раз’едает дым.

Гляжу на них в решетку рамы
Сквозь пыль и кружево тенет,
Как вольны золотые храмы —
Судьба к ставку их не пригнет..

Напрасно к ним горю любовью,
Горячий сдерживаю плач.
Труба — облитый ржавой кровью
И преградивший вход палач.

Моя душа — ночная искра,
Из дыма отлетев на миг,
Кружит, кружит меж звезд и быстро
Угасший опускает лик.

Завод вонзил два рога
В седое брюхо туч,
От раненого бога
Сочатся красный луч.

Он с облачной перины,
Пронзенный, без ребра,
Спустил свой лик старинный
В окладах серебра.

Лазоревый и горний
Упал в машинный ад,
Мы переплавим в горнах
Серебряный оклад.

Мы в шахтовых туннелях
Глухую грудь земли,
Чтоб кровью закипела,
До сердца просверлим.

Мы брызнем красной лавой
Из наших синих вен,
Вздыбим бунтарской славой
Униженных с колен.

Довольно ныть в плакать
И горбить горы спин,
С России сбросил лапоть
Советский исполин.

Мы брызнем динамитом
На тихие поля,
Пусть прогремят гранитом
Восставшая земля.

Ночей полярных оси
Пожаром обольем,
Бомбой землю бросим
С кометным фитилем.

Огнем залижем тучи.
Разбухшие в слезах.
Осколками проищем
Святые небеса.

Мы — красные пророки,
В грядущие века,
Завод железнорогнй
Вонзили в облака.

Веет от горна вервеной,
Белый пламень — спелый лен,
Снежный пар клубится пеной,
Воздух пеньем напоен.

Волны возгласов сирены,
Хрупкий шорох шестерен.
Горн, как стог горящий сена.
Светом горным озарен.

Гроздья розовых коралл»?
Лепит застывая шлак,
В чернокаменных кристаллах
Огоньков дрожащий мак.

Грозовым пронизан током.
Вскинул крылья маховик,
В небе солнечном, высоком
Домны озаренный лик.

Звоны бронзы, медных сосен,
Воронено блещет сталь,
Тут и там мелькает просинь, —
Блуз замасленных эмаль.

Гулкий водопад приводов
Буйно засверкает вдруг,
Вскидывая к стеклам сводов
Миллионы крепких рук.

Пепел серебристой пылью
Всколосился и потух,
Горн отряхивает с крыльев
Искр златоалый пух.

Клекот меди и железа,
Смелый свист в ветвях стропил,
Крик в листах стального леса,
Песни жизни, песни сил.

Сколько звона, сколько пений,
Птица искра-мысль зовет.
Как люблю тебя, весенний,
Искропламенный завод!

Труба, как посох исполина
В его мозолистой руке,
Через моря, через долины
Он с ним шагает налегке.

Его шагов стальную силу
Ковали долгие вехе
Его порыв не угасала
Войны кровавая рука.

Рожденный под полярным кругом,
Могуч, лучист и закален,
Как водопад над вешним лугом,
Так он стремительно волен.

В пути великом многолик он,
И жезл в его руке — труба,
Его многоязыким кликом
Встречают пленники труда.

Трубой заводской искры сеет
В сердца рабочих в крестьян,
Мы знаем — пламя скоро взреет
Над далью чужеземных стран.

Разлей над миром свет рубина,
Подобно огневой реке.
Труба, как факел исполина,
В железном сжата кулаке.

Как вольно над Москвой-рекою
Взлетают вешние стрижи.
А Минин с поднятой рукою
Стоит у роковой

Глядит на главы золотые,
На эти раны лобных мест,
Россия, как в года седые,
Пригвождена на красный крест.

Он слышит колокола вече
Огнемерцающий набат.
Как волны возгласы и речи
Толпы у каменных палат.

Он видит в зареве кольчуги,
Как встарь, богатыри встают
И на мечи, серпы и плуги
Стальные мускулы куют.

Народ восстал из диких хижин,
Из недр одебренных лесов,
И каждый, подвигами движим,
Летит на веча вольный зов.

Рабочих волн прибои чудесен,
Краснеет стягами земля,
И сколько силы, сколько песен
У стен зазубренных Кремля!

Грохочут труб заводских зовы.
Рабочих рек гудящий вал.
Пред каждым горном Минин новый
В железном пламени восстал.

Победно грани рабства минем.
Смелей рубинный стяг развей,
Пусть каждый будет, словно Минин
Советской родины своей

Вот солнце красный марш запело.
Звенит лучистой тетивой,
Стрижей мелькающие стрелы
Поют над каждой головой.

Мы кричим:
Нет, не легко распались
Каменные вериги Кремля!
Раны и опухоль не опали,
И в кровавых подтеках земля.
Не листопадными бульварами
Иссечено тело Москвы
И предместий,
То кнутовыми язвами старыми
Сочится до каменных костей.
Еще много безликого,
Разлагаясь,
Копошится по гранитным нарам,
И колокол Ивана Великого
В непогодь стонет о старом.
В’елась в мясо и душу гангрена
Неизлечимой болезни,
Раз’едает ржа заводскую сирену
Даже на Красной Пресне.
Нетрудно и по коже прелой
Навести румяна.
Заклеить пластырем раны
И нарывы старого тела.
Нет, довольно мазать иодом
Дома и людскую кожу,
Коммуна, четвертым годом
Бери хирургический нож!
Не бинты бумажные на раны
Ленив приклеивать станет,
Только из электрической ванны
Русь обновленной воспрянет!

Я вижу пламенные ризы,
В них дымный город облачен,
Он молниями сквозь пронизан.
Закован в орудийный звон.

Летят как демоны гранаты,
Весь город ими окрылен,
Их пляской здания об’яты
Скрипучий испускают стон.

Зияют жутко в крышах раны,
И ребра сломанных стропил.
Дома — как будто великаны,
На землю павшие без сил.

Горит и тает город мертвый,
Пустыни улиц — без людей.
Лишь сотни трупов распростерты
На красных плитах площадей.

Бушуют огненные волны,
Вздымаясь в ропоте глухом
На черный остов колокольни
С поникшим гальским петухом.

Синичка милая, бездумная
В окно влетела, как стрела,
И от стола, где книги умные,
К курганам мысли увела.

Их возвышенья, словно головы,
Уснули на степной груди.
Река извивная из олова
Орлу лепечет — не буди!

И он вскрылил в пространства синие,
Парит, от солнца изнемог,
Там облаков белеет скиния,
Смеется сам лазурный бог.

Цветами белыми оснежены
Переливают ковыли.
Весною стрепеты разнежены
Купались в голубой пыли.

Кусты черемух дароносицы
Цветов плеснули дивий мед.
Душа пчелой аз улья просится,
Стряхнула вьюг колючий лед.

Синичка светлая, бесшумная —
В окно впорхнула синева.
Я позабыл страницы умные,
Все изреченья и слова.

Люблю часы, когда на землю
Нисходит синяя роса,
Недремлющие чутко внемлют
Фиалок влажные глава.
В воздухе улыбкой стынет
Последний и прощальный луч,
А солнце — золотая дыня
На черноземе туч.
С завода вольный и без блузы
Лечу в небесные бахчи,
Где звезд серебряных арбузы
И гроздья млечные алчи.
Лечу, лечу, свободный путник.
Зарею плечи окрыля,
И все таинственней, уютней
Земля и звездные поля.
Хочу я с млечной пылью слиться,
Сиять в космических лучах.
Душа, как стрельчатая птица,
Вонзилась в небо сгоряча.
Застыв в заре, так чутко внемлю
Земли далеким голосам.
Люблю часы, когда на землю
Нисходят ясная роса.

В кровь зацелован топкой жаркой,
Измят об’ятьями котла,
Выскакиваю из кочегарки
Под палубные вымпела.

Как чудесно и напевно
Поют текучие пола.
Море — голубая царевна —
Нервно дышит у руля

Вижу косы в лунном инее,
Ресниц испуганных мельканье.
Моя возлюбленная s синем
Пришла на первое свиданье.

Мне так невыразимо сладки
Об’ятья влажные твои,
Твои светящиеся складки
Огонь зеленый напоил.

Впиваюсь в девственные губы,
Тону в бездонной глубине.
Лишь сердце трепыхалось грубо
На убаюканной волне.

Забыл я трюм и кочегарку
И угля черное лицо,
Фантазия по жилам жарко
Текла расплавленным свинцом.

Когда в душе все сновиденья
Куда — то отлетают вдруг,
Тебе внезапные моленья
Я приношу, далекий друг.

Я покидаю город звонкий,
Иду в простор немых полей,
Где образ призрачный и тонкий
Подруги плачущей моей.

Там влажною от слез щекою
Ласкаю белую кору
И прядь зеленую беру
Своею грубою рукою.

Вздрогнув весь от сладкой боли,
Молитву странную шепча,
Когда погаснет в дальнем поле
Зари венчальная свеча.

А ты затихнешь, как живая,
Немую грусть мою поймешь
И, ветку нежно нагибая,
Слезу ненужную смахнешь.

Я подарю сиамского котенка
С глазами синими, как бирюза,
Он взглянет ласково и тонко
В твои усталые глаза.
Он промурлычет песню юга,
Где зори пьяны, как вино.
Где бронзосмуглая подруга
Плетет из тубероз венок.
Где хрупким золотом мимозы
Обвита пряная земля,
Седые не скуют морозы
Благоуханные поля.
Зима в цветах, земля бесснежна,
Не хрустнет ледяной песок.
Стекает из бананов нежный,
На солнце искрящийся сок.
И выше пальм взнеслись лианы.
Мелькает стрельчатая лань,
А плющ — весь масляный и пряный,
Повис, как золотая ткань…
Люби сиамского котенка,
Но на груди не дай уснуть:
Он остро прокогтит и тонко
Твою мечтательную грудь.

Такою радостной и хрупкой
Влетела на заводский двор,
Но вот — испуганнной голубкой
Глядишь на бешеный мотор.

Он мечет голубые искры,
Рычит, как небывалый зверь,
А за тобой легко я быстро
Захлопнули стальную дверь.

С неиссякаемою верой
Рубиновый струила свет.
Горячий дым горючей серой
Все перекрасил в желтый цвет.

Поблекли пурпур и рубины,
У горнов вся завяла ты,
А некто золотой дубиной
Разбил высокие мечты.

В жилете банковом насильник
Тебя с насмешкой целовал,
Твой заревеющий светильник
Из поднятой руки сорвал.

И вот, как все, ты в клетке тоже,
Напрасна юная слеза!
Что день печальнее я строже
Твои весенние глаза.

Такая светлая и с пеньем
Ты прилетела к нам в тюрьму,
Теперь печальным привиденьем
Я не узнал тебя в дыму.