Стихи Пабло Неруды

Я столько разплыл к дружбе,причаливал к отелям,дезинфицированным и холодным —покамест многократно не оселв «Национале», старом,как доброе развалистое кресло.Здесь прошлый век свечами озарялсвой мрамор, зеркала,стыдливых нимф и золотых амуров,покуда невысокий бородач,весь заметённый новыми законами,не начал диктовать из этой комнатыдекреты, чтобы солнце и луна,пшеница, сталь и школыпереродились в этом старом мире.Так Ленин начал чиститьжизнь планеты,он зорко инспектировал хаос,пересчитал все вещи до единой —лишь мёртвое отправилось в могилу,лишь злое улетучилось в былое.Москва страданьями своимизнаменовала чистоту истории,а в это время из цветной колодыКремль полыхнул десятком древних карт,своими первородными секретами —и революционная веснавступила на престол в его палатах.

Я вспоминаю — какой ты была в последнюю осень.Ты серым беретом была, сердцем в осенней тиши.Сражались в твоих глазах сумеречные зарницы.И листьями заметало заводь твоей души. К моим рукам, как вьюнок, ты прижималась тесно.Твой голос неспешный листва впитывала в тиши.Оцепенелый костёр, — в нём жажда моя пылала.Синий жасмин, дрожащий возле моей души. Глаза твои кочевали по мне, отступала осень.Серый берет, щеглиный голос, сердце-очаг —к тебе осеннею стаей летели мои надежды,и поцелуи тлели весёлым жаром в ночах. Небо над кораблём. Поле у ног нагорья.В памяти ты как свет, дым и заводь в глуши!А за твоими глазами сумерки отгорали.И осень сухой листвой касалась твоей души.

Это утро наполнилось бурейв сердце нашего лета. Как белые платочки расставанья ходят тучи,их вытрясают подвижные руки ветра. Неисчислимое сердце ветрабьётся над нашим любовным молчанием. Гудящее в чаще деревьев оркестром небеснымкак будто язык полный песен и пушек ворчанья. Ветер, что в быстром набеге уносит листвуи отклоняет с пути перелётные клинья. Ветер, что сметает её в без пены волну,без веса матерью, огня наклонную линью. Разбивается и тонет поцелуев её целый ворох,атакованный в воротах этого ветра лета.

Чтобы ты меня услыхала,мои слова иногдаутончаются, как следы чаек,там, где песок увлажняет вода. Быть браслетом, пьяным бубенчиком —на руке твоей, нежной, как виноградная кисть! Мои слова удаляются.Уже слова мои стали твоими —как вьюнки, вокруг старой боли моей обвились. Так карабкаются они на влажные стены.Ты виновница этой кровавой игры. Слова из хмурой моей норы убегают.И ты заполняешь все щели этой норы. Они больше, чем ты, привычны к моей печалии ещё до тебя обитали в этой пустой тишине.Я хочу, чтоб они сказали то, что я сам сказал бы,чтобы ты им внимала, словно ты внемлешь мне. Ветер скорби до сих пор помыкает ими.Шквал сновидений похоронить их готов.В моём горьком крике ты слышишь другие крики.Кровь старых призывов, рыдания старых ртов. Подруга, люби меня! Не покидай, останься во мне,со мною, на этой скорбной волне. Видишь: мои слова напитались твоей любовью.И всё заполняешь ты, не зная преград. Я сотворю из слов браслет бесконечныйдля белой твоей руки, нежной, как виноград.

Сонет 1 Всему, что на земле непреходяще,Одно лишь имя вечное – Матильда.Лишь в нём одном растут рассвета крылья,Лишь в нём огонь цветов лимоны прячут… Ах, это имя – разве же не парусДля деревянных шхун в бескрайнем море?!Течений струи в голубом просторе,С души моей смывающие старость! Я меж вьюнков нашарил имя это,Секретный ход в страну другого света,Где жизнь цветёт благоуханным чудом… Спали меня сжигающим соблазном,Испепели бездонно-чёрным глазом,Но пусть и явь, и сны тобою будут! Сонет 2 До поцелуя путь неизмерим.Как путнику в дороге одиноко!Вновь, утопая в ливневых потоках,Пронзают поезда весенний дым… Но мы с тобой сквозь ливня сереброСливаемся в поток неукротимый,От сущности до облика едины,Как время, как вода… К бедру – бедро. О, Боже! Сколько гальки и камнейСнесла река до устья у Бороа!О, Боже! Сколько бесконечных дней И рельсы, и границы, и язык…Влюблённых разделяют на дорогах!Детей Земли, праматери гвоздик. Сонет 3 Не знаю я, зачем, какой дорогойПечальная жестокая любовь,Фиалка за щетиною шипов,Ты пробралась к души моей порогу. Не знаю, почему низвергла пламеньТы на мою опавшую листву –Натягивал ли Эрос тетивуИль был подсказкой путеводный камень. Но знаю я, что после страшной ночиЗаря хмельная открывала очи,День наставал, и отступала мгла, Когда любовь, коварная и злая,Страстей шипами грудь мою терзая,Мне в сердце путь безжалостно прожгла. Сонет 4 Я вспомню своенравное ущелье,Где трепетно курились ароматыИ тени сиротливые пернатыхСквозили, как отрогов подношенья. Я вспомню подношения равнины:Колючки, корни бешеные чащи,Цветы и травы с запахом дурящимИ золотистые разводы глины. Я вспомню ветку, камень в пене снежной –Из тишины туманной безмятежной, –Величественный дар твоей руки. И было всё впервые и как прежде:Шли наугад мы по горам в надежде,Всё находя, всем чащам вопреки. Сонет 5 Я знал всегда, что неприкосновенныЛучи рассвета и ночная мгла.Рука моя коснуться лишь моглаПлодов земли твоей благословенной. Глаза твои писали в храме жрицы,На пьедестале тело возвели.Ты вся – из глины, плоть своей земли,И я тебя касаюсь, как пшеницы. Лишь сердце вспоминало поцелуи,Пока не понял, что тебя люблю я,Единственная из арауканок! Я, как шальной, бродил, пока не встретил,Для поцелуев – боль свою на свете,Рождённую из глины и вулканов. Сонет 6 Я срезал ветку, заблудившись в чаще,И стон её к сухим губам поднёс.То был ли шёпот ливня, полный слёзИль треснувшего сердца стон хрипящий?… Передо мною всплыл из дали дальнейДавно знакомый образ или звук,Прорвавший толщу тысячи разлукИ беспредельность осени печальной. И ветка, пробуждённая губами,Заполонила чащу голосами,Рождёнными пареньем аромата. И замер я – кольнули сердце сноваБылые сны родительского крова,В дни детства устремляя луч заката. Сонет 7 Я прошептал: «Пойдём со мной», за ширмой тайныСкрыв ото всех свою печальнейшую долю.И – ни гвоздики лепесток, ни звук случайныйНе защитили сердца чуткого от боли. Я повторил: «Пойдём со мной!» — за шаг от смерти.Никто не видел на губах луны беззвучной,Что подымалась кровоточием отверстым.О, как забыть любовь, цветок в шипах колючих! Но голос твой позвал меня: «Пойдём со мною!» —Ты раскупорила бутыль со старым джинном –И боль, и ярость, и любовь рвались на волю Из леденящих погребов: пути открыты!Я ощутил губами вкус огня забытый, —И вновь гвоздики, вспыхнув, сердце обожгли мне! Сонет 8 Когда б глаза твои не спорили с луной,С лучами будней, с их неистовой работой,С янтарно-жёлтым воскресеньем и с субботой,С мечтой, напитанной осенней желтизной, Когда бы не была тем жёлтым мигом ты,В который по плющу карабкается осень,Ковригой, что луна печёт, сгущая просиньИ сея звёзд муку в просторах высоты, Ну, как бы я тогда узнал тебя, мой друг!В тебе люблю я всё, живущее вокруг:Ход времени, песок, дождя седые плети… Всё, без чего бы жить мы не смогли с тобой.Я это всё могу увидеть пред собой:В тебе я нахожу всё сущее на свете. Сонет 9 От света, преломлённого волной,Вонзившейся в скалу, сверкнули розы –И окоём, рокочущий и грозный,Облёкся виноградиной земной. Магнолии солёной пены моря,Потоки магнетизма, крахи, смертиИ душ неугомонных круговерти –В беснующемся соляном растворе… Любимая! Пока морские волныСвергают всё, чем прежде были полны,Мы в душах не нарушим тишины Не потому ль, что в ритмике степеннойВоды, песка и просолённой пеныМы укрываем таинства луны? Сонет 10 Краса твоя нежней, чем тонкий голос скрипки,Пшеница, шёлк, агат и персик наливной…Порой она на миг рисует образ зыбкий,Смягчающий жару прохладною волной. Шлифует океан прекраснейшие ноги,Отлитые черты, что изваял песок.И пламень красоты, величественно-строгий,Зеркальной глубиной вбирает волн поток. Ты – хрупкий призрак, ты – клочок солёной пены…Останься же вовек да неприкосновеннойДля чувства и руки, подобная весне! О, время, не сотри волшебности невинной!Да будет образ твой вовеки на волнеМерилом красоты лилейно-лебединой! Сонет 11 Твой голос, губы, каждый волос твой…Без них я даже хлебом сыт не стану.Рассветный луч подобен лишь туману:Ищу во тьме ручей шагов живой. Я пил бы смех, летящий трелью вдаль,И руки цвета вызревшего хлеба,И ногти тона утреннего неба,И кожи розовеющий миндаль… Как жажду я огня красы твоей,Любой черты лица, что всех милей,Твоих ресниц неуловимой тени!.. Изголодавшись, я ищу твой след –По запаху, по звуку – сердца свет,Как леопард, вдыхая дух смятений. Сонет 12 О, яблоко, горящее луною,Глубин морских потусторонний свет,Из водорослей сотканный букет,Мерцающий под вечною волною! Любовь – полёт в упругом буйном зноеМеж дном морским и отсветом планет,Дуэль, в которой побеждённых нет,Но оба негой сражены одною… Я прохожу губами по твоейБескрайности речушек и полей,По склонам гор, по городам и весям… И жжение блаженное в кровиСочится капиллярами любвиИ вспыхивает сполохом небесным. Сонет 13 Свечение – от пят к роскошной гриве –По выпуклой изысканности формЛучит не перламутр и не фарфор,А тёплый свежий хлеб – во славу ниве. Ко сроку созревания недаром,Как житница, ты полнилась зерном.И грудь твоя раздвоенным холмом,Как уголь, занимается пожаром. Из хлеба – тело: губы, ноги, кровь…Я ем – наутро он родится вновь.И вновь идёт по заданному кругу. Твой жар в крови – от пламени печей,А сытность – от муки для калачей.А хлеба плоть душиста и упруга. Сонет 14 Ну, где мне бездну времени найти –Насытиться твоими волосами!Порой гордятся милыми глазами,А мне, как знамя, – волосы в пути. За этот жгучий, жалящий костёрТебя Горгоной греки бы прозвали.Я, чуя сердцем входы в эти пали,Зову тебя растрёпой. Не в укор. Когда в ночи собьёшься ты с дороги,Припомни: я люблю и жду в тревоге.Не дай любви состариться от слёз В сплетении дорог и рек без брода,Пока не вспыхнет золото восходаНад чащей золотых твоих волос. Сонет 15 Упругий, стройный, гибкий, как лозина,Твой образ жил извечно на земле.В янтарный плод на молодом стволеЗемля тебя в веках преобразила. В глазах твоих, как в окнах растворённых, —Мир, осенённый ясностью простой.Ты слеплена из глины золотой,Обожжена на камнях раскалённых. Как зыбко всё случайное на свете:Жара, прохлада, дождик или ветер… —Покинут мир, едва увидев свет… И ты сойдёшь моей плитой могильной.Но не угаснет мир, забыть бессильныйЛюбовь, которой неизбывней нет. Сонет 16 Люблю тебя, клочок моей Вселенной,За то, что на космических полях,Всю многогранность мира восприняв,Его ты повторяешь совершенно. Вобрав лучи заоблачных просторов,Глаза моей звезды мне дарят свет,Трепещет кожа, как неверный следИз космоса летящих метеоров… О, золотистый отблеск бёдер лунных!О, солнце сладострастных губ безумных!Целуя раскалённые черты, Я сердце обжигаю, исступлённый…Моя голубка – космос, заключённыйВ девичий стан божественной мечты! Сонет 17 Люблю тебя не так, как любят самоцветыИль факелы гвоздик, манящие огнём.Ни явью не назвать, ни грёзами, ни сном… —Ту тайну, что в глуши души моей согрета. Куст папоротника, не от цветка рождённый,Не знал я, что внутри меня цветы росли.В груди моей живёт священный дух земли,От забытья твоей любовью пробуждённый. Любовь моя к тебе – как дерево в пустыне.Без думы напускной, расчёта и гордыниЛюблю. И наши дни и ночи так тесны, Что я гляжу на мир твоим любимым взглядом,А ты глядишь – моим, когда со мной ты рядом,А в сомкнутых глазах – одни и те же сны. Сонет 18 По склонам ты летишь крылатым бризом,Свергаешься, как селевый поток.И на ветру – волос твоих цветок –Как солнечных протуберанцев брызги. Сливается сияние КавказаВ изменчивую звонкую струю,Всю бесконечность малую твоюНаполнить собираясь до отказа. На горы брошен серпантин дороги,Под ним – как ножны – яркие отроги,Река – как сабля – в кружевах мостов… И как сюрприз – причудливая ветка,И ароматы, брызжущие едко,И голубые молнии цветов. Сонет 19 Пока вступаешь ты в разливы синей пены,Восторженно пьяна залива красотой,Я пристально слежу за пчёлкой золотой,Сбирающей нектар по закуткам Вселенной. Скольженье от летка по незаметной нитке,Посадка на цветок, жужжание и – взлёт,И танец в золотом наряде – взад-вперёд…А жало так и ждёт убийства или пытки! Неистовый контраст мазута с апельсиномЛавирует в траве проворным цепеллином,Взлетая в вышину при первой тени зла. А в это время ты, напитанная солью,Выходишь из воды моей счастливой болью…Ваял тебя Творец, усердней, чем пчела! Сонет 20 Моя дурнушка, ты – всклокоченный каштан.Красавица моя, не ты ли – ветра прыть!Огромный этот рот на два бы разделить,Но свежести родник ему природой дан. Дурнушка ты моя, ну, что это за грудь! –Два зёрнышка пшена едва-едва видны.Хотел бы у тебя я видеть две луны,На храмных куполах присевших отдохнуть… Дурнушка! От цветка – к цветку, всегда, везде,Красавица моя, как от звезды – к звезде,Как от волны к волне тебя я обретаю… Ведь от лучащей свет морщинки меж бровейДо складки, что и днём – темнее всех теней, –За твой слепящий свет, за тьму люблю тебя я.Страницы: 1

Покрывалом огня укутал тебя свет.Не здесь ты, мертвенно бледна; тебя напротив –извечные спирали сумерек заката,что обвивают, обходя снаружи. Нема, моя подруга,одна в одиночестве этого времени мёртвыхи полная огненной жизнью,прямая наследница дня, что разрушен. От солнца соцветье берёт твоё тёмное платье.От ночи великие корнивдруг из души у тебя прорастают,и наружу выходят в тебе потаённые вещи,так что бледно-лазуревый люд,вот только рождённый тобою, питают. О грандиозная и плодовитая и милая рабынятой вечной круговерти чёрного и золотого:пряма, дерзая добивается созданья столь живого,что увядают у неё цветы, и наполняется она печалью.

По твоей груди моя душа,по моим крылам твоя свобода.Всё, что дремлет на душе твоей,речь моя домчит до небосвода. Оторопь на каждый божий день —ты приходишь, как роса к бутонам.И разлукой горбишь горизонт,вечная волна в кочевье сонном. Как сосна и мачта на ветру,ты напевом достигаешь дали.Грусть твоя от них и скорбь от них.Ты — как боль прощанья на причале. Милая, как старая тропа.Вся из эха и тоскливых кличей.Вдруг очнусь — летят с твоей душивспугнутые дрёмы стаей птичьей.

Твой лик всплывает из ночи, в которой я обитаю.Река прикипела к морю, боль свою вороша. А я покинут, как пристань в предрассветную пору.Пора собираться в путь, покинутая душа! На сердце моё опадают венчики ледяные.О жалкая свалка, глухое кладбище кораблей! В душе твоей громоздятся все сраженья и взлеты.Крылатые стаи песен срывались с души твоей. Душа твоя вобрала всё и вся, словно дали,словно море и время. И вот — кораблём на дно! Радостным было время осады и поцелуев,оторопи, втекавшей, как свет маяка в окно. Жадность лоцмана, ярость ослепшего водолаза,мутный любовный хмель, и вот — кораблём на дно! Туманное моё детство, крылатое сердце-подранок,блуждающий следопыт, и вот — кораблём на дно! Ты опоясал боль и обнимал желанье,печаль тебя сокрушила, и вот — кораблём на дно! Мне было дано прорвать кольцо полночной осады,переступить желанье и похоть было дано. Женщина, плоть и оплот, возлюбленная утрата,тебя я пою и тебя из влажной зову темноты. Как чаша, ты приютила всю бескрайнюю нежность.И забытьём бескрайним, как чаша, разбита ты. Правила чернота одинокими островами,и там в объятья свои любовь меня приняла. Жажда была и голод, а ты, словно плод, манила,битва была и гибель, а ты спасеньем была. Женщина, как меня ты удержать сумелав землях твоей души и на кресте твоих рук! Томление по тебе было страшным и кратким,взвихренным и хмельным, напряжённым, как лук. Погост поцелуев, не гаснет пламя в твоих могилах,пылают грозди, и птицы их до сих пор клюют. Память искусанных губ и зацелованной кожи,память голодных зубов и тел, заплетённых в жгут. Бешеное сближенье жадности и надежды,которое нас сплотило и навек развело. Нежность робкой воды и муки шелестящей,слово, которое губы тронуло — и ушло. Такая судьба постигла парус моих желаний,сорванный ветром судьбы, и вот — кораблём на дно! Вся боль до капли иссякла, все волны меня накрыли.Жалкая свалка, в которой всё умиротворено. Всё ещё пел, сиял, качаясь и спотыкаясь,чтоб устоять на одной ноге, как в качку матрос. Всё ещё песнями цвел, всё ещё резал волны.Жалкая свалка, колодец, полный горчащих слёз. Бледный слепой водолаз, обездоленный лучник,блуждающий следопыт — корабль, идущий на дно! Пора отправляться в путь. Холодна и сурованочь, в которой отныне мне жить и днём суждено. Зреют стылые звёзды. Чёрных птиц караваны.Шумный морской кушак берег стянул, шурша. А ты покинут, как пристань в предрассветную пору.Лишь тень на твоей ладони раскручивается не спеша. Прочь от всего на свете. Прочь от всего на свете.Пора собираться в путь, покинутая душа!

Чтобы начать, как о раскрытой розе,как о начале неба, воздуха, земли,тоска по песне, по металлу боя,который обнажает кровь. Испания, хрусталь и битый камень,взволнованная тишина пшеницы,мех и горячий зверь.Сегодня, завтра — ты идёшьни шороха, ни слова:испуг надежды, как высокий воздух.Стёртая лунаиз рук в руки,от колокольни к колокольне. Мать-родина, овёс, кулак,сухая и горячая земля героев!

О необъятность сосен, шелест от волнореза,лёгкие игры бликов, колокол одинокий,сумерек торжество во взгляде твоём, родная,раковина земная, в тебе сама земля поёт! В тебе реки поют, и душа моя в них стремится,как того пожелаешь и куда ты только захочешь.Прочерти мне дорогу тетивою твоей надежды,и в безумии стаю стрел отпущу я взвиться. Я окружён виденьем талии твоей туманнойи изнурён твоим молчанием в часы волненья,и для меня это ты, с руками прозрачного камня,где на якорь поцелуи стали, и гнездится томленье. Ах, твой таинственный голос нежно любовью отмечен,гаснущий вечер тоже вторит ему так дружно!Как в незабвенное время мною в полях замеченколос, пригнувшийся волею ветра послушно.

Родился я столь неспособным к тяжбе,что Педро и Хуан в один моментвсё разобрали —все мячи, девчонок,таблетки аспирина, сигареты. Для недотёпы детство — сущий ад,а так как я всегда был самым глупымсреди других глупцов — я проворонилвсе стёрки, ручки, и карандаши,и даже первый поцелуй в Темуко. Какими были девушки тех дней!Я не встречал принцесс, подобных им,таких же траурных, и голубых,и светлых, словно лук и перламутр, —точёные носы и точность рук,невыносимые глаза лошадок,а ноги — словно лилии и рыбы. Сказать по чести, я в ту пору былхудой, как палка, прикрывая спесьюсмущение влюблённого болвана, —я не решался бросить взгляд на ноги,на волосы, которые с макушек,как буйный водопад из тёмных струй,обрушивались на мои желанья. Потом всё было так же, господа, —повсюду, где случалось мне бывать,моё соперничество прерывалхолодный взгляд или колючий локоть —мне преграждали путь к столу, к блондинкам,которых уводили из-под носа. Я даже возмущаться не умею.Все эти ухищрения — блистатьзаслугами и славными делами,давать понять, что ты орденоносеци обладатель титулов, — всё этоне соответствует моей природе —я забиваюсь в тихую нору,достаточно тычка или пинка,и я в зоологическом паденьивсё ниже опускаюсь, словно крот,который в комфортабельных глубинахизбавлен даже от визита мух. Печальна биография моя,хотя я и могу предположить,что ваша — не намного веселее,поскольку я предположить могу,что вы, сеньор, ещё глупей, чем я.

Запах первой сирени…Были в детстве прозрачны ручьи и закаты,и текли сквозь камыш и осоку мгновенья.Взмах платка и перрон. И не будет возвратак золотистой звезде над кипеньем сирени.Придорожная пыль и усталость утраты.От тоски ножевой не отыщешь спасенья.…Где-то колокол плачет, как плакал когда-то,где-то девичьи очи светлы и весенни…Запах первой сирени…

Мы потеряли целые сумерки — никомуне увидеть дружбу наших ладонейв час, когда мир погружается в синюю тьму. В окне я видел праздник закатана дальних холмах. И порой в ладонях моих, как монетка,осколок солнца разгорался впотьмах. Я тебя вспоминал, и душу студилапечаль, которую ты знаешь за мной. И всё же, где ты блуждала,с какими людьми, какие слова говорилапорою ночной? Почему, когда мне печально и ты далеко,вся любовь накрывает меня волной? Упала книга, которая в сумерках просится в руки,и раненым псом мой плащ прикорнул на полу. Каждый вечер ты удаляешься, каждый вечер уходишьв час, когда вечер смывает статуи, убегая во мглу.

Моему сердцу хватает твоей груди,твоей свободе хватит моих крыльев.У меня с языка до небес дойтисможет всё, что на душе твоей дремлет. Только в тебе каждого дня надежда.Падаешь росой на пестики и тычинки.Если уйдёшь, горизонт уплывает.Словно волна, никогда не знаешь заминки. Уже говорил, на ветру ты пелатак же как сосны, так же как мачты.Как они высока, как они молчалива.И внезапно взгрустнёшь, как путь начатый. Гостеприимная как древняя дорога.Все отголоски прошлого вмещаешь.Проснулся я, и птицы понемногув твоей душе срываются и улетают.

Жизнь твоя привела тебя в самое сердце войны,и ты стала любовью солдата. В жалком шёлковом платьице,в коготочках фальшивых камней,ты проходишь путём, предначертанным жизнью,сквозь пламя. Подойди же, бродяга,и испей у меня на грудикружку красной росы. Не хотела ты думать, куда и откуда идёшь,только танцу была ты надёжной подругой,ни отчизны, ни партии ты не имела. А теперь ты со мною шагаешь и видишь:жизнь идёт со мной рядом,а смерть позади. В жалком шёлковом платьице тебе не придётся опятьнемудрёные танцы плясать. Ты собьёшь башмаки,но ты вырастешь в этой дороге. И придётся тебе проходить по шипам,оставляя на каждом по капельке крови. Поцелуй меня снова, моя дорогая. И винтовку почисть хорошенько, товарищ.

Какой секрет в тебе?Какая тайна в нас?И что такое с нами происходит?Любовь, как будто толстая верёвка,связала нас и врезалась в тела,и, если мы хотим спастись от ран, расстаться,она завязывает новый узели осуждает нас на то, чтоб вместеистечь по капле кровью и сгореть. Какой секрет в тебе? Гляжу я на тебяи ничего не вижу, лишь два глаза,как у других, ещё я вижу рот,который мог так просто затерятьсясредь множества других, стократ прекрасней,которые я в жизни целовал;и ничего не вижу, кроме тела,подобного другим телам, скользившимвдоль моего взволнованного телаи в памяти следа не оставлявшим. Какая ты пустая шла по свету,кувшин из глины, жёлтой, как пшеница,без сущности, без воздуха, без звука!Напрасно я искал в тебе пространствадля рук моих, что роют неустанноземные бесконечные глубины:нет ничего под этой тонкой кожей,нет ничего за этими глазами.Под грудью, чуть приподнятой, чуть зримохрустальная гармония струится,наверно, и сама не понимаякуда она бежит, о чём поёт?Так что же, что же, что же, почему же,любовь моя?

Люблю тебя, моё «люблю»сравнимо с песней во хмелю.Люблю тебя, мой воздух пьяный,мой виноград с лесных полян,моё вино, пророк мой пряный,любовь, напиток мой желанный,тебя пригублю я — и пьян,ты — чара и давильный чан,моей судьбы сосуд дурманный. Люблю, с изнанки и с лица,спешу с моей нескладной данью,напев нестройный горлопаню,где ни начала, ни конца. На сиплом горне я упорнотрублю всё тоже целый день:люблю тебя, моя волторна,моя малышка-светотень,улыбчивая белизна,моя душа, еда и ложка,соль сумрачных недель, жена,луна средь ясного окошка.

Люблю твоё молчанье – как будто ты исчезла,Мой голос не проникнет в твой удалённый грот.Глаза мои стремятся найти тебя, как прежде,Но поцелуй мой, видно, навек сомкнул твой рот. Вселенские предметы мою впитали душу,И ты из вещной сути возникла, полнясь мной,Как бабочка весною, вдруг кокон свой разрушив,Как слово меланхолия, полна моей душой. Люблю твоё молчанье, когда ты так далёкаЧто голос твой дрожит, словно бабочки крыло.Так далеко отсюда, что мой потерян голосВ молчанье твоих улиц: что было, то прошло. Позволь и мне доверить тебе своё молчанье,Пусть ярким светом лампы, простое, как кольцо,Оно расскажет тайну галактик и созвездий,Где звёзды молчаливо хранят твоё лицо. Люблю, когда молчишь ты, как будто бы исчезнув.Мне больно: ты далёка, как будто умерла.Брось мне одно лишь слово, одну улыбку — в бездну,Мне больше и не нужно, я рад, что ты была.

Однажды я брёл по безмолвной заснеженной шири,и вот что случилось —послушай, родная, про случай туманный:мороз над пустынною степьюразвесил ледышки своих ожерелий,и шкура планеты блестела,покрыв обнажённое тело России,а я, раздвигая скелеты берёз,в предвечерье огромномшагаю, вдыхаю пространствои слушаю пульс одинокого мира. Тогда-то и взмылиз безмолвия голос земли полуночной,за голосом голос,вернее, всемирное многоголосье:глубокий басовый удар,неумолчный металл непроглядного мрака,поток этот медленный — голос таинственный неба.В округлые высивзмывал этот вызвон небесного камняи падал во мглу водопадом серебряной скорби,вот так я в дорогеи встретился с колоколами России,с глубинным ознобом их звонаво тьме поднебесной. Набаты, набаты огромной вселенной, далёкие гулыв глухом безмятежье зимы,что трепещет, как знамя,как белое рваное знамя, вонзённое в Полюс.Набаты сражений, поющие хрипло о битвах,о крови, сожжённых домах, поражениях горьких,а позже — о стягах победных, увенчанных светом.И вот я сказал, обращаясь к метели, к зарницам,к себе самому, к переулку,где слякоть припудрена снегом:война отступила,похитила нашу любовь — обгоревшие костиустлали поля на исходе безжалостной жатвы…Ответом мне древние были набаты,гудевшие в сумрачном свете,как в зеркале мутном,как в городе, канувшем в озеро, —так колокол яростный в грозных своих перегудахвызванивал если не месть,то печаль обо всех бездыханных героях. Был колокол каждый,как ветка, ронявшая гром и напевы,певучие всплески железалетели к сиянью луны белоснежной,мели омертвелые чащи,где спящие сном беспробудным деревьявздымали вселявшие страх неподвижные копья.Над полночью колокол тек,как река, уносившая корни, молитвы,невест и могилы, солдат и святых, урожаи,пожары, и ульи, и крики младенцев. А с царской главы,с одинокой короны, отлитой в тумане,в кровавых и огненных кузницахсредневековыми мастеровыми,слетала пыльца изумрудно-кровавого звона;и как испаренье,над стадом промокшим, дыханье и запахмолящихся в церкви холоповокутали золотую корону под звон погребальный.Но в далях за сиплыми колоколамиуже громыхают раскаты:пожар революции ало окрасилберёзовый саван, облитый росою,взрывается мак,лепестками багряными землю усыпав,и армия молний вторгается в спящие степи.Внемлите заре, распустившейся в небе,как роза, и общему гимнуочнувшихся колоколов,возвестивших Ноябрьское солнце.Подруга моя, я — бродячий поэт,воспевающий радость земную,науку цветенья и хлеб на столе,необъезженный ветер и мёд добродушный,в напеве своём я приветствуюдом человека, жену человека, мечтаюо том, чтобы терпкая радостьпроникла в сердца всех живущих.Я всё, что творится, вбираю,как колокол полый, и возвращаю планетегорластыми благовестами колоколен весенних. Прости меня, если порою набат невесёлый,который сорвался с души моей мрачной,колотит руками полночнымив двери пшеничного полдня — не бойся:есть время у колокола,есть весёлый напев, ожидающий часа,когда голубей своихвыпустит в небо, и радость, как веер,раскроет над миром —всемирную громкую радость. Набаты былого, грядущего, гулкие гроздьяиз глуби людских сновидений,набаты пожара и бури, набаты баталий и злобы,набаты пшеницы и сельских собраний,набаты всех свадеб на свете и мира на свете,заплачем, набаты, запляшем, набаты,споёмте, набаты, восславимбессмертье любви,это солнце, луну, океаны и землю —осанну споём человеку!

Когда вечереет, кидаю свои печальные сетив глаза твои океанские. Там растянувшись горит на костре поднебесномодиночество моё, что машет руками как за борт упавшее. Сигналы красные даю твоим глазам невидящим,что волнуются словно море у маяка подножия. Только тьму ты хранишь, о дева моя и далёкая,и порою из взглядов твоих берег страха всплывает. Когда вечереет, швыряю свои сетив это море, что сотрясает глаза твои океанские. Тёмные птицы ночи клюют эти первые звёзды,что мерцают с душою моею, коли тебя я люблю. Скачет ночь на своей мрачной кобыле,разбрасывая голубые колосья по этому полю.

Три птичьих клина медленно проплылинад беспредельной ширью океана,простёртого в зиме зелёным зверем.Здесь всё недвижно — серое развитое,безмолвие, тяжёлый свет пространства,попеременная земля.И вот поверх всего распространилсяполёт,а следом — новый —тёмных птиц,подрагивавших клиньев, зимних тел —их крылья,движущиеся едва,перемещалипо прибрежью Чилипустые дни и серое ненастье. Я здесь, пока среди нагих небесдрожь перелётных птиц мне позволяеттонуть в моей материи — в себе,как в бесконечно длящемся колодце,открытом неподвижною спиралью. И вот не сталочёрных перьев моря,железных птиц, которые живутнад бездной, на береговых утёсах,и вот сейчас, на переломе дня,я замер в пустоте,в пространстве зимнем,где морелик голубойприкрыло серой маской.

И этот закат мы с тобой потеряли.Никто нас не видел сегодня с рукою в руке,в час, когда синяя ночь этот мир накрывала. А я увидел сквозь окно,среди холмов далёких, запада гулянье. И как монета, иногда онодавало солнца между рук сверканье. Я вспоминал тебя, душа была полнатой грустию, что ты за мною знаешь. Так значит, где бываешь?Среди каких людей?Какие говоря слова?И почему вдруг от любви опять кружится голова,когда печально мне, и чувствую, что ты далёко? Упала книга, с которой закаты встречаю обычно,и накидка как раненый пёс покатилась к ногам. Ты уходишь всегда, растворяясь привычнотам, где сумерек мрак размывает фигуры по вечерам.

«По временам я даже счастлив!» —сказал я доктору, который,бесстрастно осмотрев меня,дал мне понять, что я наивен. Наверно, было не спастисьмоим разрушенным зубам,и волоски поодиночкес моею гривой разминулись,а о трахее кавернознойразумнее всего молчать,сердечной мышце не терпелосьпредупредить меня о худшем,уже щитом дырявым сталамоя нахмуренная печень,и что-то замышляли почки,меланхоличная простатаи шаловливый мочеточникменя неспешно приближалик весьма научному концу. Но, твёрдо глядя на врачаи не колеблясь ни минуты,я дал понять, что для пальпации,анализов и состраданиймы выберем другой момент,так, чтобы я в конечном счётемог и любить, и быть любимым, —найти себе объект любвина месяц, или на неделю,или на предпоследний день. Учёный и печальный мужвперил в меня свой взор верблюда,разглядывающего луну,и гордо предпочёл забытьпро мой развязный организм. С тех пор не знаю я, что делать:последовать ли предписаньюи побыстрее умеретьили спокойно жить на свете,как мне подсказывает тело? В сомненьях этих я не знаю,что предпочтительнее — думатьили жевать в саду гвоздики?

Кто-нибудь спросит позже, однажды,в поисках имени, своего или чужого,почему я не запечатлел его дружбу,его мысли, его бред или его творенья, —верно, мой долг был назвать тебя,того, кто вдали, и того, кто рядом,этого — за его героический шрам,женщину — за то, что она лепесток,задиру — за петушиное простодушье,забытого — за туманную славу. Но на всех не хватило жизни, чернил. Быть может, ржавчина города, времениили холодная пульсация ходиков,которые, тикая, меня уменьшали, —причина того, что я не распутал,не смог расшифровать все знаки, —пусть простит меня тот, кто не был отмечен,моим долгом было понять всех: безумца,слабого, стойкого, подлеца, героя,влюблённого до слёз, неблагодарного,искупающего грехи в кандалахи чемпиона веселья в трауре. Стоит ли пересчитывать твои доводы,если я и так всю жизнь жил ими,если я в каждом и каждый раз,если я зовусь и твоим именем?

Идёт зима. Медлительные листьяпокровом тишины и желтизныдиктуют мне сияющий наказ.Я книга снега,просторная ладонь, поля,округа в ожиданьии весь принадлежу земле, зиме. Сперва в листве разросся шум простора,потом пшеницу звёздную ожглопунцовыми цветами,а там явилась осеньи учредила письменность вина —но всё прошло, и стала чаша летаиссякшим небом,а яблоко плавучее погасло. Я на балконе ждал в печали смертной,как в пору детства, дружного с плющом, —ждал, что земля свои протянет крыльяк моей необитаемой любви. Я знал, что роза может облететь,а косточка недолговечной сливыопять заснёт и снова прорастёт, —и охмелел от полной чаши ветра,да так, что стало полуночным море,и пепельной — вечерняя заря. Уже утихомирилась земля,не пристаёт с вопросами своими,взъерошив шерсть бескрайней тишины. И снова я бродяга молчаливый,который издали прибрёл, одетыйв студёный ливень и в колокола, —в долгу перед земною чистой смертьюза несгибаемость моих ростков.