Стихи Оливера Голдсмита

Медлителен, уныл, уединен,От дружеского круга удален,В краях, где Шельда плещется ленивоИль По в лугах петляет прихотливо,Где каринтийский поселянин строгИ путника не пустит на порог,Где, протянувши окоем пустынный,Лежит Кампанья брошенной равниной, —Где б ни был я, каких бы царств ни зрел,К тебе мой дух из странствия летел;Прикован к дому цепью растяжимой,Я с болью к брату рвусь, как одержимый. Благословен наперсник дней младых —Хранит его жилище сонм святых.Благословенным будь, приют убогий,Где к камельку усадят всех с дороги,Приют, где легче кажется беда,Где ждут скитальца отдых и еда,Где стол обилен, хоть и простоват,Где льется смех розовощеких чад,Где радуются шуткам и проказам,Грустят порой над горестным рассказом,Где гостю все — отрада и приятство,Где добротворство — главное богатство. Но мне не суждена отрада эта.Влачимы в странствиях, лета расцветаВелят, чтоб я спешил ретивым шагомЗа ускользающим из вида благом.Оно — как радуга: в лучах смеется,С небес манит, но в руки не дается.Иду по свету, сир и нелюдим,И нет угла, что звал бы я своим. И здесь, где Альпы высятся стеною,Я отдаю раздумьям час покоя.Парит над бурей мой высокий кров,Открыта взорам тысяча миров:Озера, веси, долы, реки, грады —Забавы королей, селян отрады. Ужель пред чудом, что явил творец,Роптать способен низменный гордец?Ужели философский ум презритТо благо, что сердца животворит?Схоласт на все взирает свысока —Для малых сих и малость велика.Мудрее тот, кто ищет, чист и благ,Всем человечеством ценимых благ.О грады славные, чья мощь воспета,Луга, чьи травы щедро кормит лето,Озера, чьи колеблемы ветрила,Стада, чья вязь долины испещрила, —Ты предо мной, богатый клад земной!Венец творенья, мир — по праву мой. Скупец, рассыпав свой несметный клад,На россыпи стремит счастливый взгляд,Но, сколь сокровища ни велики,Горюет, что неполны сундуки, —Вот так и мной враждебность чувств владеет:Я рад, что щедрость неба не скудеет,Но чаще я печален и не рад —Неполны закрома людских отрад.Я тщусь найти, пройдя стезей тревог,Блаженства истинного уголок,Куда душа, надежд утратив сладость,Придет, чтоб в счастье ближних черпать радость. Но брег обетованный где найти?Болтают все — а знают ли пути?Твердит холодных стран озябший житель,Что всех счастливее его обитель,Хваля сокровища пучин кромешныхИ ночи долгие в пирах неспешных;А голый негр, жарой пустынь томим,Кичится золотым песком своим,Теплом реки, палящим солнцем в небе,Благодаря богов за этот жребий.Все верные отечества сыныНе знают лучше собственной страны.Меж тем, коль все края окинем взглядомИ судьбы всех людей поставим рядом,Поймем, что поровну Природы милостьМеж человечеством распределиласьИ что Искусства распахнули двериДля всех народов мира в равной мере. Природы материнская опекаЗа труд одаривает человека.Повсюду сыт крестьянин благодарный —На скалах Идры и на бреге Арно;Как ни кичится высью горный гребень,Он обращается в сыпучий щебень.Искусство шлет нам блага торовато —Довольство, вольность, честь, торговлю, злато.Но каждое из них стремится к властиИ все другие склонно рвать на части.Довольства нет, где вольность и богатство;Торговля честь склоняет к святотатству.И каждый край, одно из благ избрав,На нем основывает свой устав.Народ излюбленных отрад алкает —Иные цели рьяно отвергает.Отрады эти множатся дотоль,Пока в сердцах не порождают боль. Чтоб рассужденья эти ясны стали,Проверим их, обозревая дали.От дел насущных мысли вдаль умчались —Сижу, о человечестве печалясь,Как одинокий куст на склоне голом,Что вторит ветру вздохом невеселым.Вдали, где ввысь стремятся Апеннины,Раскинулась Италия картинно;Леса шумят, сбегая по нагорьямВеселым карнавальным многохорьем;И, привлекая взор, то здесь, то тамМелькает в куще островерхий храм. Коль счастье могут дать дары природы,Счастливей итальянцев нет народа:Обильные плоды в садах взросли,Вздымаясь ввысь иль прячась у земли;Обильные цветы под солнцем жаркимЛаскают взоры многоцветьем ярким,Обильные растенья красят лугВ краю, где север обнимает юг.Они — земли беспечные владельцы,Не ждущие забот от земледельца.Морского ветра влажные крылаРазносят ароматы без числа. Но сердцу мало чувственных услад,Меж тем лишь ими сей народ богат.В садах плоды, в полях зерно в достатке,Но род людской находится в упадке:В повадках властвуют противоречья —В союзе с нищетой живет беспечье,Соседствует с покорностью тщеславьеИ с глубиной суждений — легконравье,В молельщике безбожник истый скрыт,Раскаявшийся — новый грех таит.Здесь от пороков разум впал в бессилье,Их родило былое изобилье —Еще не столь давно, не сея зла,В стране торговля вольная цвела.Ее наказ велел восстать колоннам,Опять сиять дворцам испепеленным.Природа заблистала на холстеВо всей невыразимой теплоте,И статуй строй, величествен, огромен,В ту пору зрел в нутре каменоломен,Пока, гульлива, как зефир ночной,Не уплыла торговля в край иной.Оставило богатство, вмиг растаяв,Без люда грады и без слуг хозяев.И стало ясно: было не здоровье,А лишь болезненное полнокровье. Утрату злата возмещают нынеИскусствами — обломками гордыни;В них видеть слабодушные готовыЗамену изобилия былого.Здесь то и дело развлекает взглядМишурный блеск роскошных кавалькад;В любви и в благочестье — блеск пустой,Куда ни глянь — блудница иль святой.К забавам этим пристрастились нравы:Довлеют детям детские забавы.Ни в чьей душе нет благородной цели,А если есть, то брезжит еле-еле.Но между тем услады для ничтожествПленяют ум красой своих убожеств.Под сводом, видевшим великий Рим,Но иссеченным временем слепым,Тревожа мертвых посреди руин.Жилище строит бедный селянинИ, хижине своей убогой рад,Дивится роскоши былых громад. Но зри, душа: суровая природаРастит высокость меж людского рода.Швейцарцу край достался многотрудный:Земля тверда и хлеб рождает скудный.Холмы нагие пищи не родят,С них сходят в дол лишь воин и булат.Цветы весны на скалах не цветут,В разгаре мая зимний ветер лют.Не полог легкий грудь горы облек —К ней мрак припал и звезд холодный ток. Меж тем довольство и сюда пришло,Переборов природы мрачной зло.Хоть в бедности крестьянин здесь живет,Себя он обделенным не зовет.Он роскоши не видит и обжорстваИ жребием доволен без притворства.К умеренности он во всем привык,Земля — простых отрад его родник.Он свеж и бодр поутру, кончив роздых,Поет, вдыхая грудью горный воздух,Тревожит глубь реки удой тягучей,Иль дерзкий плуг свой громоздит над кручей,Иль ищет норы по следам в снегуИ бой дает косматому врагу.А ввечеру, окончив труд дневной,Сидит монархом в хижине родной,С улыбкой обращает ясный взглядНа радостные лица милых чад;Жена достатком скромности горда:Сияет утварь и вкусна еда.Зашедший путник с радостью готовРассказом заплатить за стол и кров. Все блага, что природа посылает,Любовь к отечеству усугубляют.И беды у швейцарца за порогомДают довольство в жребии убогом.Сколь дорог кров, покой душе дарящий,Сколь дорог холм, в круженье бурь глядящий!Дитя, пугающие слыша звуки,Вкруг матери тесней сжимает руки —Так злобный ветер и ночной обвалК родным горам швейцарца привязал. Вот все отрады бедных состояний —Сколь мало нужд, сколь узок круг желаний!Но множить им хвалы умно навряд —Желаний мало, мало и отрад:Желанье, в грудь вселившее горенье,Несет отраду в удовлетворенье.Здесь угожденье вовсе не в чести,Ведь вожделенье держат взаперти;Здесь не умеют в пресыщенье чувстваВ покой истомы всыпать соль искусства;Здесь в грубых душах не играют силы,Что сладкой дрожью будоражат жилы.Вся жизнь тиха, как тлеющее пламя,Что не раздуто сильными страстями.Восторг в сердцах коль вспыхнет, на беду,Так разве в праздник, только раз в году,Но уж тогда в таком избытке бьет,Что радости на нет разгул сведет. У горцев грубы не одни забавы:Низки отрады — низменны и нравы.Здесь от отцов к сынам, уж так ведется,Повадка грубая передается.Здесь дружбы и любви благие стрелыДуши не могут ранить загрубелой.Суровым доблестям приют дала,Как и орлам, высокая скала.А нравам мягким, по природе склоннымК отрадам жизни боле утонченным,Что взяли за привычку без трудаРазвеивать печали без следа,Здесь места нет — и мчатся прочь от буриПорхать на лоне ласковой лазури. Так устремлюсь туда, где мягче нравы —Вот Франции долины и дубравы.О светлый край, веселый и привольный,Довольный всеми, сам собой довольный!Я на себе твои изведал чары,Свища на флейте у брегов Луары.Чредой стояли вязы у реки;Свежи, от волн летели ветерки.Как ни старался я, свирели гласЗвучал не в лад, расстраивая пляс.Но все нехитрым песенкам дивилисьИ, про жару забывши, веселились.Здесь издавна старушка и девицаУмели и любили веселиться;И старец, танцам отдавая дань,И в шестьдесят резвился, словно лань. Бездумие — для Франции кумир,И, праздно занят, ненадежен мир —Молву он удостоил пьедестала,Поскольку честь основой нравов стала.Снискать хвалу заслугой настоящейИль даже славой мнимой, преходящей —Здесь в этом видят честь. По всей странеЛетит она, как рыцарь на коне,К дворцам, к селеньям, к ратным станам едет —И вот уж каждый похвалою бредит;Все угождают, ищут угожденья,За все даянья ждут вознагражденья,Пока блаженства мнимого обличьеНе придает им внешнего величья. Ужели путь сей легкий — не беспутство?Умы подтачивает безрассудство,Ведь к похвалам столь сильное пристрастьеЛишает мысль ее законной власти.И, ослабев, душа отрады ждетЛишь от других и к ним безвольно льнет.Здесь хвастовство в венце цветистых словАлкает пошлой похвалы глупцов,Тщеславье не скрывает сути мелкой,Украсив платье медною отделкой.Здесь нищенство выманивает злато,Чтоб раз в году устроить пир богатый.В плену у моды прихотливый ум,И самохвальства не смолкает шум. Но вдаль мечта летит, в предел иной —Голландия лежит передо мной.Вот терпеливые ее сыныГлядят на мощный ход морской волныИ, сдерживая бездны произвол,Возводят величавый долгий мол.И, словно под рукой усердной дом,Встает скрепленный прочно волноломИ тянет длани в океанский зев,Прибрежной полосою завладев.И, каменной громадой обуздан,Земные чуда видит океан —Цветущий дол, медлительный канал,Брег в купах ветел, парус и причал,Толпу торгующих, поля, сады —Работы человеческой плоды. Но к почве, отвоеванной у вод,С чрезмерным трудолюбьем льнет народ;Здесь бурной предприимчивости пылКорыстолюбие в умах взрастил.Здесь в благах изобилья нет нехватки —И беды от богатства в предостатке.Довольство в людях утончает чувства,Родит изысканность, плодит искусства, —Все это видимость: коль вглубь взглянуть,Ум различит убийственную суть —Все лишь обман, все алчности дела;Свобода здесь и та на торг пошла.Ей места нет, где всеми правит злато:Бедняк продаст, а купит лишь богатый.Страна рабов, тиранов самовластных,Позорная могила для несчастных,К покорности привыкших без укора,Как к бурям безучастные озера. Здесь ныне смелость и бесстрашье редки,Меж тем просты и вольны были предки:Война в груди, свободой лоб увит —Сколь непохож на них сегодня бритт! Британия! Услышав этот звук,Мой дух летит на твой цветущий луг,К полянам, что долин аркадских краше,К озерам чистым, чьи глубоки чаши. Там сладостны и мягки дуновенья,Напевно струй чуть слышное теченье,Умеренность и тишина во всем,А к крайностям лишь человек влеком.Рассудочность — прямых умов отличье,И цели дерзкие полны величья.Во взгляде пыл, в осанке непокорство;Вот люди истинные, без притворства,Одетые на моду без оглядки,Чьи мысли высоки, просты повадки,Души природной смелостью сильны,Законам справедливости верны, —Здесь с ними даже селянин знакомИ человека чтит в себе самом. О Вольность, не твои ли это блага?К твоим даяньям неизбывна тяга.Благословенны были наши деды,Но даже Вольность взращивает беды:Свободолюбье бритт донельзя любит,Чем сук, на коем сам сидит он, рубит:Закрылся каждый в собственной скорлупке,Общественные скрепы стали хрупки.Из лордов каждый — сам себе глава,И склонность к единенью в нем мертва;Природных уз лишился род людской;Взъярившись, ум на ум идет войной.Броженье зарождается, и клики,Что ввергнуты в темницу, множат крики,И честолюбье, сдавлено тисками,В своих глубинах раздувает пламя,Доколе, исчерпав благие свойства,Не станет ветхим общее устройство,Доколь, остановив привычный ход,Безумие колеса не зажжет. Все это так — но хуже беды есть:Поскольку сникли долг, любовь и честь,От ложных уз богатства и законаНикто не спасся, силой принужденный.Все тянут только к ним свои ладони,Талант убит, достоинство в загоне,И мнится мне, не за горами час,Когда, очарования лишась,Страна учености, пестунья воинств,Где страсть к отчизне чтут венцом достоинств,Где короли трудиться не боялись,Поэты только лавров домогались,Себя вертепом сребролюбья явитИ разум, трон и доблесть обезглавит. Кто скажет, что клеймлю Свободы дух,Что властелинам лестью нежу слух?Ты, истина, душой моею правь,От низких помыслов меня избавь!О Вольность, на твоем пути не новРазящий меч владык и черни рев,Ты — как цветок, которому немилыИ небреженье и любовь светила,Хоть можешь бурям противостоять —Но мощь цветенья ты должна унять.Нас учит опыт: править должен тот,Кто мыслит, тем, кто в поте спину гнет.Достигнет Вольность цели, если бремяРаспределится поровну меж всеми,Ведь, тяжким став, один какой-то слойВсе прочие разрушит под собой. Тот к правде глух, кто вольностью считает,Когда, возвысясь, горстка процветает.Я смирен духом и бросаюсь в бойЛишь в миг, когда опасность предо мной,Когда вожди лишают прав владыку,Чтобы упрочить собственную кликуИ, сговорившись, возгласить свободу,Чтоб пользоваться ей себе в угоду.Служители Фемиды с ложным жаромНаходят оправданье новым карам;Законы угнетают бедный люд,Богатые — законы издают;Богатством стран, чьи дики племена,Плодит рабов корыстная страна;Страх, жалость, возмущение растут,И рвется сердце из постыдных пут,И в лютом страхе за свою страну,Восславив трон, смутьянов прокляну. И ты, мой брат, спеши тот час проклясть,Когда монарха пошатнулась властьИ честолюбье, отравляя нравы,На первенство дало богатству право.Не здесь ли сребролюбие менялоСынов достойнейших на блеск металла?Торопят нищету победы злата —Так свечи в ярких искрах тьмой чреваты.Не здесь ли роскошь, бредя громкой славой,Ведет безлюдье в свите величавойИ в оживленные недавно весиВступает плавною походкой спеси?Не здесь ли барской алчности приказНес деревням разруху, не стыдясь?Отцов семейств, и старцев, и вдовиц,И чад невинных, и отроковицИз дома гонят, и чредой печальнойОни влекутся в край чужой и дальный,Где средь глухих болот течет Освего,Где Ниагара мчится вниз с разбега. И, может быть, влачится ныне странникДорогой трудной, сквозь густой ольшаник,Где с человеком зверь невзгоды делит,Индеец смуглый стрелы смерти целит;Там в черном небе туч кружится стая,И лес в округе мечется, стеная, —Изгнанник бедный молится в пути,Равно страшась и медлить и идти,К отчизне славной устремляет взгляд,И раны жалости мой дух язвят. О, тщетны, тщетны поиски блаженства,Лишь в мыслях мы рисуем совершенство:К чему я мира и отрад не зналИ смысл в устройстве государств искал?Везде, будь на престоле злой тиран,Будь властелин законом обуздан,В судьбе людской сколь неприметна роль,Что мнят играть закон или король!Везде мы вверены себе самимИ сами счастие свое творим:Мы чужды бурь, жилище — наш оплот,Покойно жизнь домашняя течет.Топор, колесование, тиски,Дамьена одр стальной, венец ЛукиНам, малым сим, изведать не придется.Нам разум, вера, совесть остается.

Мой милый Оберн, райский уголок,Где все труды селянам были впрок.Где тешила весна приветом ранним,А лето уходило с опозданьем!Приют невинности, приют покоя,Гнездо, где жил я жизнью молодою!Как я любил бродить по тропам дольнымИ сердце веселить простором вольным!Я застывал в восторгах благодатныхУ хижин скромных и у риг опрятных,У хлопотуньи-мельницы шумливой,У церкви скромной на краю обрываИ у боярышника со скамьей,Где собирались дружною семьейСедые — вспоминать младые дни,А юные — для сладкой болтовни.Грядущий день я здесь встречал порой,Когда сменялся дневный труд игройИ вся деревня, кончив страдный день,Сходилась под раскидистую сень.На буйное веселье несмышленыхВзирали очи старцев умудренных;Резвились парни, ладны и ловки,Скакали, бегали вперегонки;Наскучив развлечением одним,Бросались с новым с пылом молодым.Чтоб от людей добиться восхищенья,Кружились пары до изнеможенья.Над увальнем, что привирал, бахвалясь,Все с доброю улыбкой потешались;Стремили взоры девушки украдкой —Их матери журили для порядка.Столь чудны были, Оберн, мир и благость,Что труд в забавах этих был не в тягость,Отрады ждали нас везде и всюду,Столь чудны были — но исчезло чудо. Краса округи, милое селенье,Исчезли все твои увеселенья,Растоптаны пятой тирана, нынеЛуга твои лежат немой пустыней-Землей один хозяин завладел,Суров лугов распаханных удел.Ручей лучи не ловит в чистом токе,Но путь едва находит меж осоки;И, в заводях будя спокойных зыбь,Утробным криком тишь тревожит выпь;Летает чибис по тропам петлистымИ утомляет эхо частым свистом.Лежат жилища грудою развалин,И вид травой поросших стен печален.Опустошительной рукой влекомы,Твои питомцы изгнаны из дома. Беда идет и убыстряет бег:В почете злато, гибнет человек.Вельможи то в почете, то в опале,Цари их создают и создавали;Не то — крестьяне, гордость всей страны:Им не восстать, когда разорены. Пока страну болезнь не одолела,Хозяин был у каждого надела.И не был труд тяжел в крестьянской доле:Давал он хлеб насущный, но не боле.Был человек здоров и простодушен,Был нрав его корыстью не разрушен. Не то теперь. Торговля и обман,Присвоив землю, гонят прочь крестьян.Где деревушки весело роились,Корысть и роскошь прочно воцарились.Им на алтарь приносят все раздоры,Все упованья, совести укоры.Где радости, неизъяснимо сладки,Таящиеся в бережном достатке?Где тихие и кроткие мечтанья,Где простоты нехитрые желанья?О, где затеи, мирны и невинны,Что украшали сельские картины?Они далеко, на брегах чужих,А здесь веселья шум давно затих. Мой Оберн сладостный, источник счастья!Твой облик обвиняет самовластье.Здесь я брожу, твоим укорам внемля,Взирая на заброшенные земли,И много лет спустя к местам припал,Где цвел боярышник, где дом стоял.Прошедшее я сердцем узнаю —Воспоминанья ранят грудь мою. В моих скитаньях в мире злых тревог,Во всех печалях, что послал мне Бог,Последние часы я чаял скрасить —Чтоб дней свечу от бед обезопасить,В немом покое здесь на травы лечьИ пламя жизни отдыхом сберечь.И чаял я, гордыней обуян,Блеснуть ученостью в кругу селян,У камелька поведать ввечеруТо, что я зрел, что испытал в миру.Как зверь, гонимый сворою собак,Туда, где начал бег, стремит свой шаг,Так чаял я, закончив долгий бег,Сюда вернуться — и уснуть навек. Бездеятельность, старости подруга,Мне вряд ли суждена твоя услуга.Блажен, кто трудолюбие младоеВенчает днями долгого покоя,Кто бросил горькую юдоль соблазна,Поняв, что жизнь с борьбой несообразнаНе для него несчастные в потуПытают глубь земли, ища руду,Не у него привратник с грубой браньюОтказывает нищим в подаянье!Блажен, он мирно свой конец встречает,И ангелы благого привечают;Не тронут порчей, сходит он в могилу —Смиренье в нем поддерживает силы;Сияющие видит он вершиныИ в Божий рай вступает до кончины. Сколь сладок был тот миг, когда к холмуЗвук доносил деревни кутерьму;Ко мне, в моей медлительной прогулке,Летели голоса, тихи и гулки.Смех пастуха, молочницы напев,Мычание коров, бредущих в хлев,Гусей крикливых гогот у двора,Детишек резвых шумная игра,И звонкий лай сторожевого пса,И болтунов завзятых голоса,Мешаясь, сквозь вечерний мрак летелиИ в соловьиные вплетались трели.А ныне шум жилья утих веселый,И гомоны не будоражат долы,Не будит тропы хлопотливый шаг —Родник людского счастия иссяк.Осталась одинокая вдовица,Что над ручьем лепечущим клонится, —Во всей пустынной местности одна,Старуха бедная принуждена,Чтоб хлеб добыть, для жизни ей потребный,Ловить в бурливых струях лист целебный,И ранить руки, собирая хворост,И в жалкой хижине пенять на хворость.Она — былых отрад печальный след,Печальная свидетельница бед. У зарослей, где цвел когда-то сад,Где, одичав, досель цветы пестрят,Там, где следы от вырытых кустов,Стоял священника укромный кров.Души его высокие заслугиЕму любовь снискали всей округи. Он был богат, хоть составлял доходВсего лишь только сорок фунтов в год.Тщеты соблазнов он всегда бежал,Не знал он перемен и не искал,Не жаждал власти, не впадал в лакейство,В ученьях модных видел лицедейство,Заботили его иные цели;Пытаясь ближним помогать на деле,Он преуспел скорее в утешенье,Чем в недостойном самовозвышенье.Был дом его — странноприимный дом,Бродяжей братии окрест знаком.Он укорял бродяг в непостоянстве,Но облегчал умело бремя странствий.И бедный нищий с длинной бородоюЗдесь приобщался к мирному покою;И состоянье расточивший мотЗдесь находил лекарство от забот —Солдат убогий гостем был желаннымИ душу в сказе изливал пространном —По вечерам, опершись на костыль,Живописал мытарств военных быль.Гостей хозяин почитал за счастьеИ им прощал грехи за все напасти;Судить их жизнь он не хотел нимало,И милосердье жалость упреждала. Способность людям дать для жизни силыПредметом гордости его служила,Но в этом недостатке — Бог свидетель! —Свои черты являла добродетель.Он с помощью спешил в любое время,Молился, плакал и страдал со всеми.Как к небесам любою лаской птицаСвое потомство приобщить стремится,Так, не боясь сомнений и тревог,Он вел путем, что светел и высок. У ложа, где с душой прощалось тело,Где страх и скорбь свое вершили дело,Стоял радетель, и его началоПрочь из души печали изгоняло —Покой больного одевал покровом,И Бога славил он последним словом.Его души высокой тороватостьСияла в храме, укрепляя святость.Святую истину речей егоВсегда увенчивало торжество:Шутов глумливых дерзостный оскалОн словом в благочестье обращал.Когда кончалась служба, прихожанеК нему стремили взоры обожанья,И малого дитяти лик умильныйЕго улыбки ждал любвеобильной.Была во взгляде добром разлитаОтеческой заботы теплота:Хлад безучастья был ему неведом,Он чуток был и к радостям и к бедам.Он людям отдал сердце и печали,Но в небе помыслы его витали.Так и утес, громаден и могуч,Царит высоко над громадой туч, —Завесой облак грудь заволокло,Но нимб сияньем увенчал чело. За тем забором, вдоль дорог бегущимВ утеснике, бесхитростно цветущем,В шумливом доме местный грамотей —Учитель сельский — обучал детей.Он словом был суров и нравом крут.Я знал его — и знал лентяй и плут.Все чувствовали по прищуру глаз,Какие беды ожидают нас;И долго ликованья шум не молк,Коль он шутил — а в шутках знал он толк;И, шепотом сменившись, празднословьеТеряло пыл, когда он хмурил брови.Но все же был он добр — жестокосердьеВ нем было от чрезмерного усердья.Изрядными его считались знанья,Ведь знал он счет и знал правописанье,Ведь знал он, как на месте землю меритьИ как приливы по луне проверить,Он знал счисленье лет, счисленье днейИ кое-что гораздо мудреней.Он, с пастором вступив в ученый спор,Был в выраженьях, как никто, остер —Мудреным и затейливым реченьямТолпа внимала с жадным восхищеньем,И удивлялись искренне крестьяне,Как голова вмещает столько знаний. Но слава миновала. Даже мест,Где он блистал, не вспомнит люд окрест.Где терн колючий ветви ввысь простер,Там прежде вывеска манила взор.В низине дом ютится, у оврага —Там в кружках пенилась густая влага,Там собирались парни отдохнуть,И старики туда знавали путь.Здесь разговор вели неторопливоВокруг вестей еще старей, чем пиво.Воображенье живо и наглядноРисует прелесть горницы нарядной:Отмыты добела, сияют стены,И пол песком посыпан неизменно,Часы, резной оправою кичась,Мелодию играют каждый час;Сундук лишь днем вместилище для платья,А ночью служит жесткою кроватью;Картинки всем известны назубок:Двенадцать правил и игра в гусек;Трещит очаг, когда зима жестока,А летом пук цветов ласкает око;От чашек черепки — живой укор —К каминной полке привлекают взор. Великолепье оказалось бренно —Утратили былую славу стены.И темен дом стоит, и пуст, и немИ не порадует людей ничем.Сюда крестьянин не стремится боле,Чтоб песни петь, закончив труд на поле.Здесь пахарь и цирюльник не болтают,И песен дровосек не распевает,Кузнец с лица не утирает пыли,Расправив плечи, не внимает были,И сам хозяин в доме не хлопочетИ с шумными гостями не хохочет,И скромная девица нежной губкойУж не целует кругового кубка.Пусть осмеет богач, презрит гордецПростые радости простых сердец —Как мне мила крестьян любая шалость,Пред ней весь пышный блеск искусства — малость!К стихии игр, рожденных естеством,К их безыскусности мой дух влеком.Нам сердце веселит игра такая,Границ не зная и не докучая.А мишура полночных маскарадовС распутной прихотливостью нарядов,Не утолив и доли вожделений,Становится источником мучений.И, утонченных нег вкушая сладость,Душа скорбит: «Ужели это радость?» О, зрите, государственные мужи, —Ведь истине не чужд ваш ум досужий, —О, зрите днесь богатых процветаньеИ бедняков несчастных прозябанье!Пусть отличит рассудок ваш надменныйСтрану богатства от страны блаженной.Гордыня грузит златом корабли,Безумье ждет их у родной земли.Растут у алчных сверх желанья клады,Английских богачей плодится стадо.Сочтем барыш. Богатство — лишь названье,Не стало больше наше достоянье.Сочтем потери. Отбирает знатьНадел, который многих мог питать,Для парка и ухоженных озер,Для многоконных выездов и свор;Вельможи платье, роскошью блистая,Украло половину урожая;Дворец вельможи гонит бедняка,На хижины взирая свысока;Обильем поражает пышный пир —Любую прихоть исполняет мир.Земля забавам отдана — и вотВ бесплодной роскоши заката ждет. Прелестница, еще в летах младых,Уверенная в силе чар своих,Пренебрегает красотой наряда —Чтоб всех пленять, уловок ей не надо, —Но, чар лишившись, ибо чары бренны,И видя воздыхателей измены,Сиять стремится, не лишась надежд,В блистательном бессилии одежд.Так и земля, где роскошь воцарилась,Не сразу чар естественных лишилась,Но, торопя закат, распад лелея,Дворцы воздвиглись и взросли аллеи,И, голодом губительным гоним,Расстался бедный люд с жильем своим,И, зря, как горе губит бедноту,Страна цветет — могильный холм в цвету. Но где найти пристанище несчастным,Погубленным вельможей своевластным?Могла когда-то на земле общиннойХоть скудную траву найти скотина,А ныне вольный выгон огороженИ чадами богатства уничтожен. Куда деваться? В города идти?Но что несчастных ждет на сем пути?Глядеть на злато, не вступая в долю,На люд, попавший в горькую неволю,На мириады странных ухищрений,Что тешат знатных в час увеселений,На блеск забав пустых и изощренных,Что зиждится на горе разоренных?Там шелк и бархат на хлыще придворном,А швец измучен ремеслом тлетворным.Там на пути блестящих кавалькадУгрюмых виселиц темнеет ряд.В чертог, где Наслажденье правит бал,Катится пышного кортежа вал,На площадь рушится лавина света,Сияют факелы, стучат кареты.Уж верно, беды здесь не гонят смех,Уж верно, радость эта тешит всех!Ужели не шутя ты мыслишь так?О, отврати свой взор от ложных благ,Взгляни туда, где, как бездомный зверь,Дрожит в ознобе лютом Евы дщерь —Никак, она в деревне расцветала,Над былью горькую слезу роняла,И озарял жилище взор юницы,Как первоцветов вешние зарницы.А ныне, потеряв друзей и стыд,Под дверью совратителя лежит,Ее грызет мороз и град сечет,Она в стенаньях проклинает год,Когда, послушавшись гордыни жалкой,Рассталась с сельским платием и прялкой. Ужели, милый Оберн, твой народ,Подобно ей, живет в плену невзгод?И, может, ныне, чуя глад и дрожь,Они краюху просят у вельмож? О нет, в стране, чьи дебри — словно кара,На супротивной выпуклости шара,Под знойным солнцем держат путь упрямо,Где вторит воплям дикая Альтама.Сколь непохоже на родные сводыДикарство устрашающей природы,Палящих солнц отвесные стрекала,Жары дневной сплошное покрывало,Леса густые, где не свищут птицы,Но мышь летучая во мгле таится,Долин тлетворных буйный аромат,Где скорпион стремит в пришельца яд,Где спит, укрыто плотною травою,Змеи гремучей жало роковое,Где, сжавшись, тигры ждут добычи жадно,А дикари, как тигры, беспощадны,Где ураган в неистовстве своемКлубами закрывает окоем.Сколь непохож сей вид на дол английскийС ручьем прохладным и травою низкой,Где льются трели в рощице укромной —Убежище одной лишь страсти томной. О небо, что за муки в час прощаньяОни терпели, уходя в изгнанье, —С привычными отрадами простясь,К родному дому близились не раз,И медлили, и вожделели в дрожиНайти за морем край, с отчизной схожий,И содроганья сотрясали плечи,И, мучаясь в тоске нечеловечьей,Вернувшись, плакали, опять прощались,И плакали, и снова возвращались.Отец семьи, собравшись первым в путь —Ему страданье разрывало грудь, —Вел домочадцев в мир чужой, унылый,Себе желая мира за могилой.А дочь, не утирая слез с лица,Опора престарелого отца,Шла рядом, не заботясь о наряде,Дружка оставивши родильца ради.И в громких жалобах стенала матьУ дома, где познала благодать,И целовала милых чад в печали,Что ей вдвойне милы в кручине стали,А муж ее старался быть спокойнымВ безмолвии, главы семьи достойном. Ты, Роскошь, небом проклята навеки —Тебе ль болеть душой о человеке?Твоя отрава с вероломной страстьюЕго лишает всяческого счастья.Ты даришь царствам немочь изобилья,Крадя у них цветущее всесилье.Они растут от каждого глотка —Растет гора стенаний, высока,Пока все тело не охватит тленьеИ не убьет позорное паденье. Уж ныне начался земли разор,И разрушенье мчит во весь опор.Уж ныне покидают прежний станПростые добродетели крестьян:Спешат к ладье, чей парус с нетерпеньемВолнуется под каждым дуновеньем, —Туда в печали убыстряют бегИ отплывают — и мрачнеет брег.Там труд отрадный, дружеские узы,Покой и нежность брачного союза,Благонадежность с верою примернойИ благочестие с любовью верной.И ты, Поэзия, что краше всех,Бежишь пределов чувственных утех!Не в силах ты средь жизни непотребнойПривлечь сердца, исторгнуть шум хвалебный.Достойна ль ты, прекраснейшая дева,Людской хулы, презрения и гнева?Ты мой позор в толпе людей жестоких,Мой талисман в скитаньях одиноких.Ты — ключ живой кручин и благостыни,Ты к бедному пришла — и с бедным ныне.Из муз достойнейшая девяти,Пестунья добродетелей, прости!Прости! Куда б ни мчалась ты проворно —На склоны Памбамарки, скалы Торно,В объятья ль равноденственного зноя,Туда ль, где все под снежной пеленою, —Пусть светоч твой, что время не угасит,Превратности суровой жизни скрасит.Но надобна для истины подмога.Ты силой убеждающего слогаУчи несчастных, сбившихся с пути,И разум их от гнева отврати,Чтоб, не прельщенные мечтою лживой,Не гнались люди всуе за наживой.Торговля смерть несет стране кичливой —Так рушит молы океан бурливый.Крепка держава, что не алчет славы —Так скалам не страшны валов забавы.

Сколь милостив судьбы закон!В несчастье — неба благодать:Он стал слепым, как Купидон,Чтоб мук Нарцисса избежать.

Скажи, распутница моя,Корыстная блудница,Каким подарком мог бы яС тобою расплатиться? Послал бы я сердечный жар,Как дар, в твою обитель —Но вряд ли будет принят дар,Коль небрежен даритель. Соперники к твоим ногамБросают денег груду.Коль у тебя любовь к деньгам,Пошлю… когда добуду. Цветок раскрытый не пошлю,Бутон, что ныне в моде, —Я ветрености знак ловлюВ минутной их природе. Во всем вини свой гордый нравИ юношей когорту.С почтением, о дочь забав.Пошлю… тебя я к черту.

Стон в устах, слеза в очах.Все забавы манят втуне:Гложет Миру лютый страхБрачной ночи накануне. К чему очей туманить светИ омрачать свой лик кручиной?Послушай Мира мой совет,Для страха б не было причины.

Оплачьте Мэри вслед за мною,Ее, чей взгляд живил,Что не гналась за похвалою —. Она была добрей Франциска,Прийти к ней каждый мог,Она ссужала всех без риска —. Ах, Мэри Блез ласкала око,Была скромна, тиха,Душа не ведала порока —. Ее наряд сиял, как пламя,Огромен был роброн,Когда она молилась в храме —. Красавцев рой вкруг Мэри вился,Но ею был гоним.Король за нею волочился —. Ее поклонники сбежали,Исчез ее сундук.Она мертва — врачи признали:. О Кент-стрит, плачь, ведь делать большеНам нечего, поверь.Увы, живи она подольше —.

Где светочем сияет Алый Лев,В приманиванье денег преуспев,Где зелия, верша обряд питейный,Пьянят и шлюх и фатов Друри-Лейна, —Там, в комнатенке, от властей укрыт,Наш Скрогген под истертым пледом спит.Сквозь заткнутое тряпками окноЛучи сочатся с пылью заодно:Песком посыпан пол, скрипят ботинки,На мокрых стенах — жалкие картинки:Игра в гусек и гордость постояльца —Двенадцать правил короля-страдальца;В оправе из тесьмы висят пейзажиИ лик Вильгельма, что чернее сажи.Поутру хлад; к камину взгляд приник —Но тот заржавел и от искр отвык.На завтрак ворох векселей готов,От чайных чашек — груда черепков.Колпак — вот лавровый его венок.Ночной порой — колпак, а днем чулок!

О царственная, Музы славят вас,Посредником избрав мой слабый глас.Сиянье столь властительно и яро,Что разум не способен сбросить чары.Невинный плач из пылких душ исторгДоселе не изведанный восторг.Заговорила! Миг благословенный —Нет сладостнее звуков во вселенной!Когда пред гротом, у пафосских скал,Венерин глас к Юпитеру взывал,В природе тишь и благость воцарились,Утесы вечной твердости лишились —И слух склонил к Венере царь боговИ власть узнал ее всесильных ков.

Джек Книгоед не рай семейный —Колледжа дух избрал келейный.В совет был принят в двадцать пятьИ мог на лаврах почивать.Он пил, коль это было нужно,Шутил остро и ненатужно —Все новички без исключеньяОт Джека были в восхищенье.Ужели случай внес разладВ теченье мирных сих отрад?И Купидонова стрелаУжели так остра была,Что ухитрилась в том засесть,Кому минуло тридцать шесть?Ах, лучше б ветреный стрелокНе прилетал в наш городок,Ах, лучше б Флавия булавкиНе выбирала в модной лавке!Ах, лучше б взор не нес смятенье!Ах, лучше б Джек утратил зренье!Ах! — Но довольно восклицаний.Наш Джек испил фиал терзаний.Но все всегда идет к концу —И встреча привела к венцу. Ужели пошлых позабавим.Восторги брачной ночи явимИ в храм любви заглянем в щелку,Откинем полог втихомолку?Нам должно быть немногословней!Они друг другу были ровнейИ в брак вступили неспроста:Ему досталась красота.А ей — супруг, во всем примерный,Хотя и с грубостью чрезмерной. Медовый месяц был как миг.Второй был весел, как родник.И третий был на них похож,Как и четвертый, впрочем, тож.Но вот пришел на смену пятый,Прохладцей дружеской чреватый.Когда же год со свадьбы минул,Красы богини Джек отринул,На ней внезапно обнаруживПуды румян и море кружев —Их роковое волшебствоИ одурачило его.Но уж совсем его добилоОтсутствие ума у милой. И то сказать, была онаЕдинственно искушенаВ искусстве выбрать к платью рюшки,Посплетничать, наклеить мушки.В зависимости от оправыБыла дурнушкою иль павой.Она по моде одевалась,Для бала полуобнажалась,Но дома, сняв убор свой бальный,Чепец напяливала сальный.Могла ль красавица позволитьСебя супругу приневолить?Могла ль его моралей стройностьЕй сообщить благопристойность?Что ночь, то лютой злобы вспышки.Что день, то пошлые интрижки.За ней спешит, в шелках блистая,Хлыщей напудренная стая —И сквайр, и капитан надменный,И в изобилии кузены.Посасывая трубку, ДжекВ унынье коротал свой век.Его терзали до нутраТо раздраженье, то хандра. Пороки женины ясны —И стал несносен вид жены.Он злился до невероятьяНа глаз прищур, на губ поджатье;Его лишали равновесьяОскалом — рот и взоры — спесью.И увидал он, муки множа,Что не лицо у ней, а рожа.И ту, что звали все красоткой,Считал он мерзостной уродкой. Но вот, чтоб ослабевшим узамНе дать влачиться тяжким грузомИ чтоб не на словах — на делеОни до смерти не слабели,Недуг подкрался, чьи перстыЦвет обрывают красоты,Злодейка-оспа, чей приходОчарованью смерть несет.Лица осталось лишь подобье —Красы и юности надгробье. Несчастной гадки зеркала —Година ужаса пришла;Все средства прежние — впустую,Ей не вернуть красу былую;Вотще притирки и румяна,Не скрыть ей страшного изъяна.Сказав прости ее красе,Вздыхатели сбежали все:Не выдержали переменыЕе учтивые кузены,Сам сквайр и тот не виден боле,И капитан покинул поле. Несчастная должна навекиСосредоточиться на ДжекеИ, став примерною женой,Пленить его любой ценой.Джек с умилением находит,Что многократно превосходитЛицо жены тот прежний лик,Который он ругать привык.Она румянит в меру щеки,Сменив на кротость нрав жестокий,И пышности невероятнойПришел на смену вид опрятный.Она дошла, отдав главенство,В смиренности до совершенства,И Джек, не ведая забот,Жену красавицей зовет.

Давно владела мной охотаНайти портрет для рифмоплета,Который с борзым пылом пишетИ злобой ядовитой пышет,Пока меня не ткнула скукаВ главу из «Пантеона» Тука,И подарил мне миг удачиРешение моей задачи.Вперед, читатель, лоб не хмуря!Передо мною был Меркурий.Открой том два, страницу десять,Дабы мой каждый довод взвеситьО нем веду я повесть эту.Так обратимся же к портрету. В волшебной шапке чудодей —Трепещут крылышки на ней.Подробность эта означает,Что ветер в голове гуляет.Гуляет ветер? Это кстати,Чтобы снискать хвалы в печати —Тому примеров много знаем.Портрет годится! Продолжаем. Увидит каждый без усилья,Что на сандальях тоже крылья —По-видимому, для того,Чтоб мчать по ветру божество.И вновь доволен я портретом —Ведь нужны нынешним поэтамНе ум и не изящный слог,Но быстрота и легкость ног. Увидите в одной из рукЖезл и гадюк, обвитых вкруг.Сей жезл — у римлян кадуцей —Служил для множества затей.С игрушкой этой не сравнитьсяХваленой маковой водице:Кого сей дивный жезл коснется,Заснет и скоро не проснетсяИ, будь он бодрствовать горазд,Через мгновенье храп издаст.Добавим — книги говорят,Что души бог уводит в ад. Портрет с моделью свяжем так:Сам кадуцей — перо писак,А гадов знаменует злобностьИх к пресмыканию способность,Слюну, которой в злобе брызжут,И яд, что в их писанья выжат.Еще сказать не премину,Что от обоих клонит к сну,И разница всего лишь в том,Что в Тартар бог ведет жезлом,А рифмоплет — пером гусинымИ сам себя ведет к трясинам. Портрет мой завершен почти,Но я добавлю по пути,Что на руку нечист Меркурий,Он вор, простите, по натуре —В том разногласья нет в поэтах,Воистине воров отпетых,И сей божественный хитительСтал бардов наших покровитель.О, наши барды! О, болваны,Бесчувственные истуканы!

Не будь, читатель, слишком хмур,Пусть песня слух лелеет,А будет краткой чересчур —Наскучить не успеет! О муже некой песнь поем —Весь Излингтон божится,Что шел он праведным путем,Когда ходил молиться. Он был добряк и сердобол,В друзей вселял надежду,И как сокол бывал он гол —Пред тем как влезть в одежду. И в том же городе жилаСобака как собака,Как все дворняжки, весела,Отнюдь не забияка. Собака и природы царьДружили поначалу,Но вот беда: взбесилась тварьИ друга покусала. И прорекли соседей рты:«Лишь потеряв рассудок,Мог воплощенью добротыНанесть урон ублюдок!» Над раной лили реки слез,Сердца терзала драма.И ясно всем: взбесился пес,Погибнет сын Адама. Но опровергла бред ословЧудесная картина:Наш добротворец жив-здоров,А околела псина.

Коль женщина теряет ум,Но видит вдруг, что друг неверен,Ей не уйти от скорбных дум,И ужас грешницы безмерен. Но средство есть у ней такое,Чтоб стыд сокрыть и грех стереть,Чтобы лжеца лишить покоя,И это средство — умереть.

Итак, смирившись, чтобы победить,И мужа ухитрившись получить,Предстану вам служанкой и сейчас,Чтоб победить вослед за ним и вас.Со мной вы согласитесь поневоле:Служанки хоть куда играют роли.Вся жизнь — пиеса, зрителям в угоду,«Кто к выходу спешит, а кто ко входу».Простушку залу первый акт представил,Дрожащую в плену у строгих правил.Она была добра и хлебосольна:«Уж мною вы останетесь довольны».Но более игривый акт второйЯвил ее служанкой разбитной.Со щеткою в руках, груба на вид,Гостям искусно льстит, а слуг честит.Но вот явили город вам подмостки,И та, чьи речи были прежде хлестки,За чье здоровье пили шалопаи,Здесь расцвела, изяществом блистая.Она пленяет статских и военныхИ мучит их в огне манер надменных,Она мила желудкам на беду:Мужчины забывают про еду.Четвертый акт. Она — жена вельможи,И, ставши светской, лезет вой из Кожи,И весь партер лорнирует из ложи.О вкусах судит, говорит остро,И вместо Нэнси Досон — Che faro.И танцы милы этой важной даме —Чипсайдской Хайнель предстает пред вами,С искусством неумелым глазки строит,Но лета резвость дамы успокоят —И радость в картах, присмирев, откроет.Вот все превратности в ее судьбе.А пятый акт оставлю я себе.Служанка просит вас о снисхожденье,Став адвокаткою произведенья.

Пыл упований людям данДо гробовой доски,И боль от самых страшных ранСмягчат надежд ростки. Надежда светит для бедняг,Как огонек свечи,И чем черней полночный мрак,Тем яростней лучи.

Скоро ль изведаю власть гименееву?Ах, на беду, лишь один меня манит — Нет никого мне на свете милей его!Мил-то он, мил, да, сдается, обманет. Боле не буду ему я покорствовать,Словом и взглядом не выкажу страсти.Та, что обманщику станет потворствовать,Горе получит в удел, а не счастье.

Друзья приходили к Скаррону толпою,По яству у каждого было с собою.А мы, чтоб хозяин вкусил наслажденье,Давайте себя принесем на съеденье.Декан наш — оленины свежий кусок,Недавно покинувший мирный лужок,А Берк наш — язык, мягкотелый, как воск(Гарниром к нему предлагается мозг);Наш Вилли — бекас, что истает во рту.А Дик своим перцем придаст остроту.Наш Камберленд — «сладкое мясо» чудесное,А Дуглас наш — сытное нечто, но пресное.Наш Гаррик- салат. Не поверишь? Изволь:В нем уксус, и масло, и сахар, и соль.А Ридж не анчоус ли? — Вкус его тонок.А Рейнолдс, не правда ли, нежный ягненок?Наш Хикки — каплун, и венчает союзВозвышенный Голдсмит — крыжовенный мусс.Кто станет на этом пиру не обжорствовать,Кто сможет желудку во всем не потворствовать?Пусть пьют! Но уж я буду трезвым, поверьте,Пока не напьется последний до смерти!И, с духом собравшись, над грудой простертыхСкажу я, что мыслю о каждом из мертвых.Здесь в мире почиет Декан достославный,Веселью и мудрости преданный равно.Коль были изъяны у этого мужа,То их разглядеть затруднительно вчуже:Я много недель над загадкою бился,Не смог обнаружить их, сколько ни тщился.Но кто-то считает, отчаясь вконец,Что слишком умело скрывал их хитрец. Здесь Эдмунд лежит, чей особенный генийНе стоит ни брани, ни пышных хвалений.Рожден для вселенной, он сузил свой ум,По ветру пустил ослепительность дум;Он тратил всю силу ума своего,Чтоб голос отдал Тауншенд за него.Людей изнурял он в пространной беседе,Он думал о слоге, они — об обеде.Во всем одарен, ни к чему не пригоден,Спесив для науки, для дел — благороден,Для службы — упрям, простоват для интриг,И, преданный праву, хитрить не привык.Себе примененья найти не сумел,Иначе, холодной баранину ел. Здесь Вильям лежит, чья душа была клад,Но сам он не знал, что настолько богат.Он жил, подчиняясь минутным порывам,Был честен, речам вопреки нечестивым.Почета искал он, но странствий страшился —Был пьян его кучер и к дому стремился.Теперь о достоинствах спросите вы.У Вилли их не было вовсе, увы(Добро он творил, если вправду, невольно),Зато уж изъянов в нем было довольно. Здесь Ричард лежит. Я печально вздохну:Легко ли спокойно лежать шалуну?Ах, было ума ему не занимать!Любил он ломаться и кости ломать.То спорил остро, то ворчал вдохновенно.Но, даже ворча, хохотал неизменно.Как сотня чертей, был проказлив пострелИ многим действительно осточертел.Но после того, как преставился шалый,Нам часто веселья его не хватало.Здесь Камберленд впал в немоту наконец,Английский Теренций, наставник сердец.На сцене являл сей художник ласкательныйНе душу живую, но облик желательный.Все мужи — безгрешны, все жены — божественны;Комедия стала, как ода, торжественна,Разряжена в пух и под маскою грима,Напыщенна, как трагедийная прима.Глупцы его были героев достойны,И Глупость, утешась, вздохнула спокойно;А фаты, что разве в пороках похожи,Портретом довольные, лезли из кожи.Но где подцепил он недуг этот странный?Ну где он увидел людей без изъяна?Быть может, столь горько взирать ему сталоНа грешников, в ком добродетелей мало,Столь мерзостны стали и фат и бахвал,Что, лени предавшись, себя рисовал? Здесь Дуглас лежит, от трудов отдыхая,Чума для мошенника и негодяя.Сюда, пустомеля, святоша, ловкач!Пляши над могилой, где тлеет палач!Когда, в окруженье Сатир и Цензуры,Сидел он на троне, ходили вы хмуры.А ныне он мертв, и потребен наследник,Чтоб враль не болтал и не лгал проповедник,И чтобы Макферсона выспренний слогОбразчиком вкуса считаться не мог,И чтоб Тауншенд не вещал во хмелю,В то время как я над томами корплю,Чтоб Лодер и Бауэр не возродилисьИ снова сограждан дурачить не тщились.Свеча бичеванья, чуть видная, тлеет —Шотландцы во тьме уж совсем обнаглеют. Здесь Гаррик лежит. Перечислишь ли вкратцеВсе то, чем привыкли мы в нем любоваться?На сцене соперников Гаррик не зналИ в первом ряду острословов блистал.Но все ж, сколь ни много в нем было талантов,Не шло ему впрок ремесло комедьянтов:Бывал он подобен красавице модной,Что прячет под гримом румянец природный;На сцене был искрен, без грана притворства —А в жизни являл воплощенье актерства;Врагов удивляя, друзей и родню,Личины менял раз по десять на дню;Уверенный в нас, он ярился, как бестия,Коль холили мало его любочестие;Друзей он менял, как охотник — собак,Ведь знал: только свистни — и явится всяк.Обжорлив на лесть, он глотал что попало,И честью считал похвалу прилипалы,И в лести потребность в нем стала недугом —Кто льстил поумней, тот и был его другом.Но все ж, справедливости ради, не скрою:За плески болванам платил он хвалою.О Кенриков, Келли и Вудфоллов свора,Торговля хвалою шла бойко и споро!Ему было Росция имя дано,Но Граб-стрит хвалила и вас заодно.Так мир его духу: где б ни был, парящий,Как ангел, играет он в небе блестяще.Поэты, чью славу взрастил его гений,И в небе продолжат поток восхвалений.Шекспир, обласкай же волшебника сцены,А Келли пусть сменят Бомонты и Бены! Здесь Хикки лежит, грубоватый, но милый,Само поношенье ему бы польстило.Друзей он лелеял, лелеял стакан.Был в Хикки один, но ужасный изъян.Решили, что был он премерзостным скрягой?Ах, нет, никогда — повторю под присягой.Быть может, угодлив, на лесть тороват?Ах, даже враги его в том не винят.Иль может быть, слишком доверчив и толькоИ честен до глупости? Что вы, нисколько.Так в чем же изъян? Говорите проворней!Он был — что же дальше? — особый атторней. Здесь Рейнолдс почиет. Скажу напрямик:Ему не чета ни один ученик.Острей, неуступчивей не было кисти,А нрава — покладистей и неершистей.Рожден, чтоб улучшить, воюя с убожеством,Сердца обхожденьем и лица — художеством.Хлыщей не терпел, но с примерным почтеньем,Хоть вовсе не слышал, внимал их сужденьям:«Корреджо рука, Рафаэлев мазок…»Он нюхал табак, отодвинув рожок. Уайтфурд почиет здесь с миром. Кто можетСказать, что ничто балагура не гложет?Да, был он чудак, весельчак, балагур,Мгновенье — и новый рождал каламбур.Душа нараспашку и щедр и сердечен,Ни страхом, ни льстивостью не искалечен.Легко и изящно, не слыша похвал,Он соль остроумья вокруг рассыпал,И список его ежедневных острот,Пожалуй, не меньше страницы займет.Шотландец, лишен предрассудков и чванства,Ученым он был, но без тени педантства.Прискорбно, однако, что ум либеральныйБыл вынужден жить писаниной журнальной.Он мог бы парить над вершиной науки —Людей веселил каламбуром со скуки.Мудрец, кто украсил бы место любое,Какого-то Вудфолла жил похвалою.Эй вы, остряки, щелкоперы газетные,Раскравшие дочиста шутки несметные,Эй, воры острот, раболепное стадо,Почтить вам учителя вашего надо!Плетьми винограда могилу увейте,И вина на место святое возлейте!Потом разложите над славной могилойСтраницы своей писанины унылой!Уайтфурд! Чтоб радость тебе подарить,Скажу: и шотландцы умеют острить.Могу ль отказать я в признанье таком,«Добрейший из смертных со злейшим пером»?

Благодарствуйте, сэр, за прекрасную тушу,Вы подарком своим мне потешили душу —Без сомнений, доселе подобное чудоНе гуляло в лесах, не просилось на блюдо!Было розово мясо, и жир был прозрачен —Живописцам для штудий сей зверь предназначен.Хоть меня сотрясали голодные корчи,Не спешил я подвергнуть сокровище порче.Мне хотелось хранить этот дивный предметИ знакомым показывать как раритет.Так в ирландских домах, что бедны беспредельно,Напоказ выставляется окорок цельный;Ни за что драгоценность не пустят в еду —Там охотнее слопают сковороду.Я отвлекся. Сдается, вы стали браниться,Будто повесть об окороке — небылица.Небылица? Ну что же, поэту вольноРасшивать небылицами жизни рядно. Все ж, милорд, я отвечу вам нелицемерно:Это чистая правда — спросите у Берна.Было так. Любовался я заднею частью,И, подумав о друге, что верен в несчастье,Я послал ее Рейнолдсу в форме исходной —Пусть рисует иль ест, если будет угодно.А потом принялся я за шею и грудь,Что за пояс могли миссис Монро заткнуть,Но опять я столкнулся с мильоном проблем:Для кого, и куда, и когда, и зачем.Дать бы Коли, и Хиффу, и Вильямсу надо —Но оленю они предпочли бы говядо.Может, Хиггинсу? Нет, вот уж мало заботы!Ведь к добру не приводят такие щедроты.Я осмелюсь сказать, что поэтам столичнымИ баранина кажется яством отличным,И олень им не впрок. Издевательство это —Коль рубаха потребна, а дарят манжеты.Рассужденья прервал появившийся вдругМой знакомый, считавший, что я — его друг.Был он груб обхожденьем и длинноязычен,И с улыбкой взирал на меня и на дичь он.«Ах, но что это? Лакомство просится в рот!Ах, твое ль оно? Или хозяина ждет?»«Чьим же быть ему? — я закричал, как бахвал. —Я ведь часто пирую, — небрежно солгал. —Ведь меня привечают то герцог, то князь,Но внимания я не любил отродясь!» «Если все это так, — закричал он, ликуя, —Благодарен судьбе за удачу такую!Вас я завтра прошу отобедать у нас!Обязательно! В три! Невозможен отказ!Будут Джонсон и Берк, чьи известны манеры;Если б мог, я б зазвал благородного Клэра!Будь я проклят, но снедь эту небо послало!Нам к обеду оленя как раз не хватало!Вы сказали, пирог! Испечем, коли надо!Пироги моей Китти — желудка отрада!Эй ты, крючник, к Майл-Энду за мной поспешай,Эту ношу не смей уронить невзначай!»И исчез он из глаз — будто смыло волною.И за ним поспешали слуга и съестное. И у шкапа пустого остался я в горе,«Лишь с собою самим горевал я у моря».Хоть душой от детины я впрямь занемог,Все же Джонсон, и Берк, и хрустящий пирогНе могли показаться несносными мне,Коль о фате забыть и искусной жене.И назавтра, в наряде блистательно-скромном,Я приехал туда в экипаже наемном. Я введен был в столовую (темный закут,Где протиснуться к стулу — что каторжный труд),И меня немотой поразило известье,Что не будет ни Берка, ни Джонсона вместе.«Как всегда, они заняты, к нам — ни ногой,Этот речь говорит, а у Трейла другой, —Говорил мне хозяин. — Но плакать не стоит:Ведь сегодня присутствием нас удостоятСочинители, умные невероятноИ, уж верно, сердечнее Берка стократно.И еврей и шотландец строчат для газет,Остроумье их — перец для пресных бесед.Если первый Брюзгою зовется в печати,То другого Бичом именуют собратья,И хоть Цинну считают тождественным с ним,Все ж Панург, а не Цинна — его псевдоним».Он поведал в подробностях все мне и вся,Тут они и пришли — и обед начался. Я бекон и печенку узрел наверху,А внизу, на тарелке худой — требуху.По бокам и колбас и шпината хватало.Но средина, где быть пирогу, пустовала.Я, милорд, к требухе отвращенье питаю,А бекон я, как турок, едой не считаю.И сидел я голодный, к столу пригвожден,И глядел на печенку и мерзкий бекон,Но сильнее, чем дряни настряпавший повар,Возмущал меня плута шотландского говор —Разглагольствовал с жаром писака проклятыйИ бесил меня глупостью витиеватой.«Ах, сударыня, — рек он, — пусть будет мне худо,Но такого едать не случалось мне блюда.Ах, нежна восхитительно ваша печенка!Требуха ваша лучше любого цыпленка!»И еврей смуглощекий спешил нам поведать:«Что ни день, я бы мог требухою обедать!Этот славный обед веселит естество!Но смотрите, ваш доктор не ест ничего!»Но ответил хозяин: «Он мастер лукавить!Он не ест, чтоб для лакомства место оставить, —Был обещан пирог». И заохал еврей:«Надо было и мне быть гораздо мудрей!»«Черт возьми, пироги! — поддержал его тот. —Я местечко найду, хоть бы лопнул живот!»«Вы найдете!» — вскричала хозяйка со смехом.«Мы найдем!» — отвечала компания эхом.Мы сидели, сдержав нетерпения стоны, —И явилась служанка со взором Горгоны,Столь безрадостна видом и ликом бледна,Что годилась Приама поднять ото сна.Но в убийственном взгляде смогли мы прочесть:Посылает нам пекарь ужасную весть.Оказалось, пирог невозможно извлечь,Потому что мерзавец закрыл свою печь.Филомела молчит… Но сравнений довольно.Продолжать эту повесть мне горько и больно.Ах, милорд, если начистоту говорить,Я надеждой не льщусь похвалу заслужить,Посылая стихи, чья изысканна суть,Человеку, чей вкус не изыскан отнюдь.Хоть и был в вас когда-то росток разуменья,Но его на корню засушило ученье.Всем известно, милорд, что вы цените низкоВсе, что вашей персоны касается близко,Но быть может, нарушив привычки мышленья,Вы оцените низко и это творенье.

Могилу, в коей кроткий Парнелл спит,Не слава, но признательность кропит.Его нравоучений строй певучийВел душу к истине стезей созвучий,Он пел небесное своей цевницей —За щедрость Небу отплатил сторицей.Нет нужды льстить ему хвалений даньюПресеклось славы краткое дыханье,Но долговечны книги — духа яства.Их воспоет признательная паства.

Останьтесь тут, чем вздор молоть за дверью!Пред вами совесть облегчу теперь я.Я слишком горд, чтоб люди говорили —Мол, каблуки чело его затмили.Я насмехался над рябым камзолом,Прыжки считал занятьем невеселым..О лживый лик, ты мерзок не на шутку!Поддельный хохот твой претит рассудку. —Под черною личиной страсти спали —Улыбка радости и плач печали.Дрожат подмостки от толпы шутов —Любых мастей и всяческих сортов.В их действиях нет смысла ни на йоту —Им лишь бы смехом возбудить икоту.Из люка лезут черти и чертовки,А божества слетают на веревке.Пусть, приобщась к толпе самодовольной,Паду, сражен зарницей канифольной!Игрою ваш убыток возмещу:Смотри, Шекспир, — я в гневе трепещу.Прочь, мишура, ты страсти скрыть не в силах,Монарх безумный ожил в этих жилах.Словами Ричарда рекут уста:«Коня сменить! Перевязать мне раны! —И дальше тихо: —Это лишь мечта!»Все — лишь мечта: отринув Арлекина,Тем самым хлеб насущный я отрину.Олень Эзопов, благородный, честный,Тщеславный тож, как некто, всем известный,Стоял однажды у ручья на брегеИ созерцал свой образ в томной неге.Он бормотал: «Вы так костлявы, ляжки,И от меня не будет вам поблажки.Грубы, уродливы, как жернова.Зато изящна эта голова!Глаза, чело с ума красавиц сводят,Да и рога как будто в моду входят».Он голову хвалил и так и сяк,Но приближался злобный лай собак,Гремело громом страшное «ату!» —И он взлетел, как ветер, в высоту,Умчался в глубь непроходимой чащиИ спутал след в лесу для пользы вящей.И глупая глава готова нынеОплакать притязания гордыни,А ноги крепкие — точь-в-точь броня —Спасли его от смерти — как меня! Быстро прыгает в дверь на просцениуме.

Милостивая государыня, я читал Ваше послание со всей снисходительностью, какую только может допустить критическое беспристрастие, однако нашел в нем столь много поводов для возражения и негодования, что я, право, вряд ли могу ответить на него достаточно серьезно. Я не настолько невежествен, сударыня, чтобы не заметить в этом послании множество сарказмов, а также и солецизмов. (Солецизм являет собою слово, образованное от названия построенного Солоном города Солеиса в Аттике, где живут греки, и применяется оно так же, как мы применяем слово «киддерминстер» для обозначения занавесей по городу с тем же названием; однако, кажется мне, это тот род знаний, к которому Вы не имеете вкуса.) Итак, сударыня, я нашел там множество сарказмов и солецизмов. Однако, чтобы не показаться недоброжелательным брюзгой, я позволю себе привести Ваши собственные слова, снабдив их своими замечаниями. Мой добрый Доктор, просит вас наш тесный круг —Наденьте ваш весенний бархатный сюртук,Чтобы январский бал открыть, явившись вдруг. Скажите, сударыня, где это Вы видели эпитет «добрый» в сочетании с титулом Доктор? Ежели бы Вы назвали меня «ученейшим», или «почтеннейшим», или «благороднейшим Доктором», это было бы позволительно, ибо слова эти относятся к моему ремеслу. Однако не стану придираться к сущим пустякам. Вы упоминаете мой «весенний бархатный сюртук» и советуете надеть его на Новый год, иначе говоря, когда зима в разгаре. Весенний наряд в средине зимы!!! Уж это было бы воистину солецизмом. Но чтобы усилить несоответствие, в другой части Вашего послания Вы называете меня щеголем. Но в том или в другом случае Вы должны ошибаться. Ежели я действительно щеголь, то мне и в голову никогда бы не пришло носить весенний сюртук в январе, а ежели я не щеголь, зачем же Вы тогда… Я думаю, заканчивать мою мысль не стоит труда. Теперь позвольте мне перейти к двум следующим строчкам, которые производят довольно странное впечатление: Возьмите и парик, что нынче фаты носят,Чтоб в танце закружить девиц, что сено косят. Насколько бессмысленно косить сено на Рождество, мне кажется, понятно даже Вам самой, ведь далее Вы говорите, что сестрица Ваша будет смеяться — ей действительно есть от чего умирать со смеху. У римлян было выражение для пренебрежительного смеха: «Naso contemnere adunco», что означает «смеяться с кривым носом». Она вполне может смеяться над Вами, воспользовавшись способом древних, ежели сочтет это подходящим. Но теперь я касаюсь самого несообразного из всех несообразных предложений — я имею в виду предложение слушаться советов Ваших и Вашей сестрицы при игре в мушку. Самонадеянность, явствующая из этой пропозиции, выводит мое негодование за пределы прозы; она зажигает во мне страсть к стихотворству и возмущение одновременно. Мне слушаться советов? И от кого! Ну так слушайте. Все это серьезно, совсем не игрушки.Итак, подобрались партнеры для мушки.Компания шутит, учтиво-мила,Уставясь на банк посредине стола.И карты сдают, и от злости я нем:Ни разу, ни разу не выпал мне Пэм.И ставку плачу я, и щеки пылают,А хищники пульку к рукам прибирают.Я злюсь не на шутку, но сдержан и тих —Мечтаю, чтоб смелость взыграла в других.Но, сидя в спокойствии впрямь олимпийском,Они не желают потешиться риском.Напрасно браню я холодный расчет,Напрасно я смелость хвалю наперед,Проклятья и льстивые речи — впустую.«А вы, миссис Банбери?» — «Сэр, я пасую».«А что же мисс Хорнек? Поставьте без дрожи!»«Ну что вы! Пожалуй, пасую я тоже».И Банбери злится, и я раздраженУчтивостью сих осмотрительных жен,Вздыхаю и в горле я чувствую ком —Но вот от отчаянья делаюсь львом.И ставит на все мой взыгравший азарт,На пульку нацелившись. «Дайте пять карт!»«Ах, Доктор, — кричат они, — так бы вначале!Вы пульку сорвете! — Ах, вы проиграли!»Терпенья лишась и надежды последней,Прошу я совета у дамы соседней:«Сударыня, вы ль не поможете мне!Не лучше ль поставить на пульку вдвойне?»«Советую, — дама кричит, — не зевайте!Ах, вы проиграли! И деньги давайте!»Я снова дерзаю, подобен герою,Но миг — и уж нет ни гроша за душою.И ныне спрошу я, задетый обидой:О дамы, знакомые с нашей Фемидой,Ужели злодейства, что с вашими сходны,Не видывал Филдинга суд благородный?Советы давать, что пусты и обманны, —Не все ли равно, что обчистить карманы?Я вас, как карманниц, могу, безусловно,К ответу привлечь по статье уголовной.К суду вас, в Олд-Бейли, другим в назиданье,На радость себе — о, мечтанья, мечтанья!Итак, на скамье восседаете вы,Пред вами букеты пахучей травы,А лица искусно укрыли чепцы —Но шляп не потерпят Фемиды жрецы.Прокатится гул удивления в зале:«Ах, в чем их винят?» — «Их за кражей застали».«Кого ж обокрали красавицы эти?»«Как будто бы Доктора, слышал я в свете».«Вот этого мужа с возвышенным взглядом.Но с видом престранным стоящего рядом?»«Да, этого». — «Катится нравственность наша!Я в жизни преступниц не видывал краше!»И ваши друзья, как один, опечалятсяИ будут молить над несчастными сжалиться.Прибегнет сэр Чарлз к недостойной защите:«Ах, доктор, сколь юны они, поглядите!»«Тем хуже, — отвечу я крайне прохладно, —Пусть смолоду будет им красть неповадно».«Взгляните, как прелестью нежной чаруют!»«Чаруют-то пусть, но зачем же воруют?»«Но где справедливость? Молю о прощенье!»«При чем справедливость? Я жду возмещенья! Эдмонтонский приход предлагает мне сорок фунтов, приход Святого Леонарда в Шордиче — сорок фунтов, Тайбернский приход — сорок фунтов; все эти деньги будут моими, ежели я буду настаивать на своем обвинении!» «Могли бы на этом попасться вы сами, —Ах, доктор, ужель вы откажете даме?»Растроган, на этом поставлю я точку —За десять наличными, десять — в рассрочку. Я призываю Вас ответить мне на это послание — скажу сразу, Вы будете не в силах. Удар слишком силен. А теперь об остальных строчках Вашего письма. Итак — однако, мне потребуется слишком много места. Пожалуй, я предпочту обсудить оставшееся в Бартоне как-нибудь на той неделе. Я нисколько Вас не ценю! О. Г.

Нед Пардон под камнем избыл свою боль,Несчастный наемный писака.И я сомневаюсь, чтоб в горя юдольХотел он вернуться из мрака.

Два пэра спросили у Тротта: «Ответь,Ослам обязательно ль уши иметь?»И Джон им ответил: «Я книг не читаю,И мудрых затмить я умом не мечтаю,Но, глядя отныне на вас, господа,Я буду ослов вспоминать без труда».

Считают логики упрямоРазумными сынов Адама.Но пусть докажут убедительно,Присущ ли разум нам действительно.Сам Аристотель многоумный,Смиглезий тож прекраснодумныйИз всех возможных дефиницийСмогли на сей остановиться:Homo est ratione praeditum {*}.Но кто не усомнится в бреде том?Считаю, мудрым вопреки, я,Что тщетны все пути людские.Что сей бахвал, природы царь —Заблудшая, слепая тварь,Что нет поводыря умнейПриродного чутья зверей —Перед чутьем пасует разомХвастливых смертных жалкий разум,Напичканный ненужным вздором:Deus est anima brutorum {*}.Не знает зверь законов низких,Дающих право мучить близких,Он враг побоев и ругательств,Он чужд обмана и предательств.Гулять на воле зверь привычен,И ум его аполитичен,Он сыт и весел и не тщитсяУзнать, что при дворе творится,На завтраке у короляНе пыжится, врага хваля,Не льстит, не лезет вон из кожи,Чтоб заслужить любовь вельможи,Рук не марает, сея злобу,И не строчит в угоду Бобу,Не прыток злом платить приятелюИ пасквили тащить к издателю.Танцоры, судьи, скрипачи,Карманники и рифмачиЧетвероногим, скажем честно,Ни в коем виде не известны,Поскольку нет средь диких тварейНи рьяных слуг, ни государей.Зверь не грозит войною братуИ глотку не грызет за плату.Из всех зверей, тупа и чванна,На нас похожа обезьянаСвоим притворством неизменнымИ злостью к тварям соплеменным.Но в злости, в мягкости притворнойЕе затмит любой придворный.Вот гнется он с лицом умильнымПеред сановником всесильным,Но со слугою за образчикБерет он спесь вышестоящих —Мильоны обещаний даст,Но выполнять их не горазд.И перенять повадки светскиеСпешат лакеи и дворецкие,И, спесь господ усвоив твердо,Слуга легко играет лорда.И при дворе по той причинеНа самом невысоком чинеЗнакомая личина чванства:У всех в почете обезьянство.

В катящиеся клики ликованьяИ воинства победные словаВплетает скорбь унылые стенаньяИ гасит ярый пламень торжества. О Вулф! Рекою слез печаль струится —Победы слишком дорога цена.Зажечь нам взор напрасно Квебек тщится —Застлала очи плача пелена. Живут тебя сразившие злодеи —Ты пал в бою, спокоен и суров.Но мертвый ты для них еще страшнее —Твой холм взрастит мильоны храбрецов!

Живём Надеждою, докольВыносим груз невзгод.Нам перед смертью даже больНадежду подаёт. Надежда освещает путь,Как тонкая свеча,И чем темней ночная муть,Тем ярче свет луча.