Родное, бархатное, острое скользит фантомной болью
во мне, когда колючую набрасывает шаль
гадалка-ночь на жилмассивы, ставшие юдолью
племён, что проводили в незапамятную даль
вершину славы и закат. А мы, обслуженные ко́нцем,
перекроили в кабаке, казалось бы, вчера
друг другу жизней чертежи, но у привеченного солнцем
дитяти Тьмы тебя уже отторгла атомов игра.
Ты воцарился в чёрном сердце, всеобъемлющем и нежном,
рассыпал накрепко по филиграни древнего ума
речей своих рубины и узнал, что нет одежды
для женщины прекраснее, чем бархатная Тьма.
Огонь и Тьма сплетались в танце первозданном
тайком от Князя и Магистра, ну а Тот, Кто сотворил
миров беспутицу, о страсти той не ведал и подавно,
ведь сон беспечный до конца веков Его сморил,
но тленно всё, что дрыгается в сутолоке мира,
и в рыхлый день, что сизыми дождями окрылён,
тебя сразила быстрая секира
не колдуна, но сына ведьмы, что хранима журавлём.
С тех пор душе моей, ползущей сквозь пожар тысячелетий,
покоя нет, и по ночам от пузырька
с экстрактом корня золотого до опрятного стилета
обсидианового мечется бессонная рука.
Над неприступным сталинским палаццо,
на Ленинградке распростёршим лапы, плавает луна,
и – как умеет, не способна ни на гран с тобой тягаться –
теперь меня ласкает лишь она,
а самой чёрной ночью года шорох карнавальный,
водоворот манерных масок, соплеменниц нагота,
собратьев смокинги не победят бесформенный, печальный,
тягучий ступор, что в мозгу моём отростки распластал.
Разлиты тайны в мировом пространстве льдистом.
Они страшнее скользкого невнятного стыда.
Ни Князь, ни Королева, ни Магистр
не в силах эти тайны разгадать.
Никто не знает, почему не властно воли
усилие над зёрнами любви и отчего
любовь, хотя едина сутью, но вольна швырнуть и в волны
досрочной смерти нас, и увенчать короной мировой.
Бессильно эти ослепительные тайны
гадание на муторной куриной требухе
разъять и упорядочить, а значит, неслучайны
прорехи бледные в конвенциях, расчётах и стихе.
Ржавеют, рассыпаются строптивые доспехи,
и рыцарей галантных поглощает лабиринт
небытия. О, как найти ответы в межвисочном эхе,
тысячелетнюю бушующую жажду усмирить?!
Любовь, тягучая и чёрная, как битум,
торжественный, холодный, мёртвый секс
поглощены неукротимым, ненасытным
потоком лет. Един для всех распада будничный процесс,
но, воскрешая всё, что прежде жило, Спящий пробудится,
и – непреложна, неподкупна, беззащитна и горда –
я рухну, как поверженная птица,
в твои объятия живые в день Последнего Суда.
Бомжи, торчки, пропойцы, психи, дети, кошки и собаки
меня сквозь морок наблюдали в роковых
облезлых переулках, угнездившихся во мраке
блудливой, расфуфыренной Москвы.
Когда тряхнёт бесстыдницу-вселенную за плечи
ревущий день Последнего Суда,
одета в ласковую Тьму одну, тебя, родной, я встречу –
бесхитростна, тиха, невыразима и горда.
