Стихи Генриха Гейне

Каждый день, зари прекрасней,Дочь султана проходилаВ час вечерний у фонтана,Где, белея, струи плещут. Каждый день стоял невольникВ час вечерний у фонтана,Где, белея, струи плещут.Был он с каждым днем бледнее. И однажды дочь султанаНа непольника взглянула:«Назови свое мне имя,И откуда будешь родом?» И ответил он: «Зовусь яМагометом. Йемен край мой.Я свой род веду от азров,Полюбив, мы умираем».

Пусть кровь течет из раны, пустьИз глаз струятся слезы чаще.Есть тайная в печали страсть,И нет бальзама плача слаще. Не ранен ты чужой рукой,Так должен сам себя ты ранить,И богу воздавай хвалу,Коль взор начнет слеза туманить. Спадает шум дневной; идетНа землю ночь с протяжной дремой, —В ее руках тебя ни плутНе потревожит, ни знакомый. Здесь ты от музыки спасен,От пытки фортепьяно пьяных,От блеска Оперы БольшойИ страшных всплесков барабанных. Здесь виртуозы не теснятТебя тщеславною оравой,И с ними гений ДжакомоС его всемирной клакой славы. О гроб, ты рай для тех ушей,Которые толпы боятся.Смерть хороша, — всего ж милей,Когда б и вовсе не рождаться.

В вас, солнце, звезды и луна,Мощь вседержителя видна.Чуть праведник на небо глянет —Творца хвалить и славить станет. По высям взор мой не витает, —Здесь, на земле, и без небесИскусство божье поражаетНеобычайностью чудес. Да, други, взор моих очейНа землю скромно устремлен,Шедевр творения здесь онНаходит: то сердца людей. Как солнце ни горит огнем,Как нежно в сумраке ночномНи блещет месяц, сонмы звезд,Как ни искрист кометы хвост, — Лучи заоблачных лампад —Они грошовых свеч огарки,Когда подумаешь, как жаркиСердца, что пламенем горят. Весь мир в миниатюре в них:Здесь дол и лес до гор крутых;Пустыни с дикими зверями,Что сердце нам скребут когтями; Здесь водопады, рек приливы,Зияют пропасти, обрывы;Сады цветут, в лугах средь кашкиОслы пасутся и барашки; Здесь бьет фонтан струей беспечной;Влюбленно соловьи-бедняги,В честь пышных роз слагая саги,Мрут от чахотки скоротечной. Здесь все идет своей чредой;Сегодня — солнышко и зной,А завтра — осень настает,На лес и луг туман плывет, Цветы роняют свой наряд,Ветрила бурные шумят,И хлопьями клубится снег,Лед прячет зыбь озер и рек. Приходит время зимней встряски,Все чувства надевают маски,Влечет веселый карнавал,И опьяняет шумный бал. Но в общем вихре ликованьяТаятся горькие страданья.Звенит сквозь пестрый котильонО промелькнувшем счастье стон. Вдруг треск. Не бойся, все пройдет,То, дрогнув, надломился лед,Растаял пласт коры морозной,Сковавший сердце силой грозной. Прочь все, что хладно и сурово!Вернулись радости — ура!Весна — прекрасная пора —От чар любви воскресла снова. Создатель! Благодать твоюПознали небо и земля,И «кирие элейсон» яИ «аллилуйя» воспою. Как милосерд, как добр господьК людским сердцам, и нашу плотьСвоим он духом оживил, —Тот райский дух — любовный пыл. Сгинь, Греция, с бряцаньем лир!Сгинь, пляска муз, весь древний мирСластолюбивый, сгинь! Я пеньемТворца восславлю с умиленьем, Сгинь, звон языческих пиров!На арфе, в трепете святом,Как царь Давид, спою псалом!Лишь «аллилуйя» — гимн певцов!

Прошли года! Но замок тотЕще до сей поры мне снится.Я вижу башню пред собой,Я вижу слуг дрожащих лица, И ржавый флюгер, в вышинеСкрипевший злобно и визгливо;Едва заслышав этот скрип,Мы все смолкали боязливо. И долго после мы за нимСледили, рта раскрыть не смея:За каждый звук могло влететьОт старого брюзги Борея. Кто был умней — совсем замолк.Там никогда не знали смеха.Там и невинные словаКоварно искажало эхо. В саду у замка старый сфинксДремал на мраморе фонтана,И мрамор вечно был сухим,Хоть слезы лил он непрестанно. Проклятый сад! Там нет скалы,Там нет заброшенной аллеи,Где я не пролил горьких слез,Где сердце не терзали змеи. Там не нашлось бы уголка,Где скрыться мог я от бесчестий,Где не был уязвлен однойИз грубых или тонких бестий. Лягушка, подглядев за мной,Донос строчила жабе серой,А та, набравши сплетен, шлаШептаться с тетушкой виперой. А тетка с крысой — две кумы,И, спевшись, обе шельмы вскореСпешили в замок — всей роднеТрезвонить о моем позоре. Рождались розы там весной,Но не могли дожить до лета, —Их отравлял незримый яд,И розы гибли до рассвета. И бедный соловей зачах, —Безгрешный обитатель сада,Он розам пел свою любовьИ умер от того же яда. Ужасный сад! Казалось, онОтягощен проклятьем бога.Там сердце среди бела дняТомила темная тревога. Там все глумилось надо мной,Там призрак мне грозил зеленый.Порой мне чудились в кустахМольбы, и жалобы, и стоны. В конце аллеи был обрыв,Где, разыгравшись на просторе,В часы прилива, в глубинеШумело Северное море. Я уходил туда мечтать.Там были безграничны дали.Тоска, отчаянье и гневВо мне, как море, клокотали. Отчаянье, тоска и гнев,Как волны, шли бессильной сменой, —Как эти волны, что утесДробил, взметая жалкой пеной. За вольным бегом парусовСледил я жадными глазами.Но замок проклятый меняДержал железными тисками.

«Я в Ниле младенцев топить не велю,Как фараоны-злодеи.Я не убийца невинных детей,Не Ирод, тиран Иудеи, Я, как Христос, люблю детей, —Но, жаль, я вижу их редко,Пускай пройдут мои детки, — сперваБольшая швабская детка». Так молвил король. Камергер побежалИ воротился живо;И детка швабская за нимВошла, склонясь учтиво. Король сказал: «Ты, конечно, шваб?Тут нечего стыдиться!»«Вы угадали, — ответил шваб, —Мне выпало швабом родиться». «Не от семи ли ты швабов пошел?» —Спросил король лукаво.«Мне мог один лишь быть отцом,Никак не вся орава!» «Что, в этом году, — продолжал король, —Удачные в Швабии клецки?»«Спасибо за память, — ответил шваб, —У нас удачные клецки». «А есть великие люди у вас?» —Король промолвил строго.«Великих нет в настоящий момент,Но толстых очень много». «А много ли Менцелю, — молвил король, —Пощечин новых попало?»«Спасибо за память, — ответил шваб, —А разве старых мало?» Король сказал: «Ты с виду прост,Однако не глуп на деле».И шваб ответил: «А это бесМеня подменил в колыбели!» «Шваб должен быть, — сказал король, —Отчизне верным сыном.Скажи мне правду, отчегоТы бродишь по чужбинам?» Шваб молвил: «Репа да салат —Приевшиеся блюда.Когда б варила мясо мать,Я б не бежал оттуда!» «Проси о милости», — молвил король.И, пав на колени пред троном,Шваб вскрикнул: «Верните свободу, сир,Германцам угнетенным! Свободным рожден человек, не рабом!Нельзя калечить природу!О сир, верните права людейНемецкому народу!» Взволнованный, молча стоял король,Была красивая сцена.Шваб рукавом утирал слезу,Но не вставал с колена. И молвил король: «Прекрасен твой сон!Прощай — но будь осторожней!Ты, друг мой, лунатик, надо тебеДвух спутников дать понадежней. Два верных жандарма проводят тебяДо пограничной охраны.Ну, надо трогаться, — скоро парад,Уже гремят барабаны!» Так трогателен был финалСей трогательной встречи.С тех пор король не впускает детей —Не хочет и слышать их речи.

Блеклый розан, пыльный локон,Кончик банта голубого,Позабытые записки,Бредни сердца молодого, — В пламя яркое каминаЯ бросаю без участья,И трещат в огне остаткиНеудач моих и счастья. Лживо-ветреные клятвыУлетают струйкой дыма,И божок любви лукавыйУлыбается незримо. И гляжу, в мечтах о прошлом,Я на пламя. Без следаДогорают в пепле искры, —Доброй ночи! Навсегда!

Махавасант, сиамский раджа,Владычит, пол-Индии в страхе держа.Великий Могол и двенадцать царейШлют дани Сиаму свои поскорей. В Сиам ежегодно текут караваны,Знамена шумят, гремят барабаны.Горою плывет за верблюдом верблюд.Они драгоценную подать везут. При виде верблюдов — взглянуть не хотите ль? —Хитрит ублажённый сиамский властительИ вслух сокрушается: сколько казны…А царские все кладовые полны. Но эти сокровищницы, кладовыеВосток изумленный узрел бы впервые:И Шахразаде в мечтах не создатьПодобную роскошь и благодать. Есть зал, что зовется «Индры оплот»,Там боги изваяны, целый кивот,Стоят на столбах золотого чекана,Унизанных лалами без изъяна. Вы только подумайте — тридцать тысячЭтих фигур устрашающих высечь, —Полулюдей, получудищ суровых,Тысячеруких и стоголовых… В «Пурпурном зале» алеет мглистоДеревьев коралловых — тысяча триста.Шумит, как пальмовый навес,Сплетая ветви, багряный лес. Легчайший ветер, ничуть не пыля,Гуляет над полом из хрусталя.Фазаны, птичий знатнейший род,Торжественно движутся взад и вперед. Махавасантов любимый макак —Весь в шелковых лентах, разряжен, — да как!На шейной ленточке — ключик сусальныйОт Высочайшей Опочивальни. Рубины рассыпаны там, как горох.Лежит и топаз, он собою не плох,Алмазы — размером с хорошую грушу.Так тешит раджа свою вольную душу. Владыка, откушав обильный свой ужин,Возлег на мешок, где сотни жемчужин.И с ним обезьяна, приближенный раб,До поздней зари задают они храп. Но самое дивное из сокровищ,Едва ль не важнее богов-чудовищ,Дружок закадычный, в кого он влюблен, —Это — прекрасный белый слон. Раджа построил чудесный дворец,Чтоб жил в нем этот дивный жилец,И держат свод золотой, высочайшийКолонны с лотосовой чашей. И триста стражей высоких, здоровыхДежурство несут у покоев слоновых.И ловит, обратившись в слух,Его желанья негр-евнух. Слону дана золотая посуда,И нюхает он пахучие блюда.И вина, с добавкой индийских приправ,Он тянет, свой царственный хобот задрав. Он амброй и розовою водицейУхожен, цветами увенчан сторицей.Под ноги слоновьи кашмирскую шальВладыке щедрейшему бросить не жаль. Но в мире нет счастья и совершенства.Слона не радует блаженство.И зверь благородный уже с утраГрустит, и его одолела хандра. Да, словно кающийся католик,Уныл этот белый меланхолик.И в царских покоях о том и речь,Как бы увлечь его и развлечь. Напрасно вьются, поют баядеры,Напрасно, исполнены пламенной верыВ искусство свое, бубнят музыканты.Слона не радуют их таланты. Он все мрачнеет, тоскою ужален.Великий Махавасант опечален,Велит он, чтобы» к ногам его легМудрейший в державе астролог. «Тебе, звездогляд, отсеку я башку, —Царь молвит, — иль ты разгадаешь тоску,Которая мучит царева слона.Откуда печаль? И что значит она?» Но трижды склонился к земле астрологИ думою важной чело заволок.«Тебе, государь, все скажу, что открылось.Но сам поступай, — как решит твоя милость. На севере блещет красою жена.Она высока; как богиня, стройна.В Сиаме сияет твой слон, как зарница,Но с ней он, бесспорно, не может сравниться. Лишь белою мышкой он может предстатьВ сравнении с ней, чья фигура и статьТочь-в-точь как у Бимы из «Рамаяны»,Могучей сестрицы эфесской Дианы. Округлые плечи прекрасны, как свод,И грудь, словно купол белейший, встает.И дивное тело, белей алебастра,С достоинством держат два гордых пилястра. Я думаю, лично, il dio Amori1Воздвигнул такой колоссальный соборЛюбви. И лампадой под храмовой сеньюЗдесь сердце горит, пробуждая томленье. Поэт от сравнений готов угореть,Но как белизну этой кожи воспеть?И сам Готье n’est pas capable.2О, белоснежная implacable!3 Вершина твоих Гималаев — бела,Но с нею в соседстве она — как зола.В ее ладони лилеи озернойЦветок — пожелтеет от зависти черной. О, светлая, стройная иностранка!Зовется она — графиня Бианка.В Париже, у франков — ее жилье.И этот слон — влюблен в нее. О, избирательное сродство!Во сне она взором ласкала его.И сердце его мечтой запылалоОт вкрадчивой близости идеала. И сразу его опалила страсть:Здоровяку суждено пропасть.Наш бедный Вертер четвероногийО северной Лотте вздыхает в тревоге. О, тайных, мощных влечений закон!Ее он не видел, — в нее он влюблен.И в лунном свете блуждает бедняжка.И все вздыхает: «О, был бы я пташкой!» Туда, где франки, к любимой БьянкеСпешит его мысль быстрей обезьянки.А тело, как прежде, в Сиаме живет.Поэтому страждет душа и живот. Он в лакомых блюдах находит изъян:Нужны ему клецки да Оссиан.Он кашляет, он исхудал до предела,И страсть изнуряет юное тело. Ужели его, государь, не спасти?Подобный урон невозможно снестиЖивотному миру. Отправь непременноБольного скитальца на дальнюю Сену. И если его обрадует тамОблик прекраснейшей из дам,То он, в нежнейшем любовном чувстве,И думать забудет о прежней грусти. Ему, бедняге, теперь в Самый разУвидеть сиянье любимых глаз.Ее улыбка прогонит тени,Излечит слона от недуга и лени. А голос, как зов волшебный в тиши,Врачует разлад его бедной души.И сразу у этой веселой тушиЗахлопают радостно дивные уши. Как чудно живешь, как чудно шалишь,Попав в завлекательный город Париж!Твой слон отшлифует манеры славноИ время свое проведет презабавно. Но прежде, раджа, не помедлив ни часу,Наполни его дорожную кассу,Открой ему письменно кредитChez Rotshild freres4 на рю Лафитг. Открой кредит на миллионДукатов, — господин баронДжемс Ротшильд скажет о нем, пожалуй:«Да, этот слон — отличный малый!» Так молвил астролог и опятьОн, кланяясь, землю стал целовать.И царь отпустил, наградивши богато,Его и отправился думать в палату. Он думал, — но думать-то он не привык.Занятие это — не для владык.И рядом с любимою обезьянкойУснул он так сладко на мягкой лежанке. А что он решил? Я знаю лишь вот что:Запаздывать стала индийская почта;Последняя, что к нам дошла наконец,Была доставлена через Суэц.

Осторожней, душа ты бессмертная, будь,Чтоб беды не случилось с тобою,Как расстанешься с жизнью земною.Среди смерти и ночи лежит тебе путь. Пред столицею света, у врат золотых,На часах стоят божьи солдаты.Спросят только про то, как жила ты;А про имя и званье нет спроса у них. Оставляет у входа пришелец земнойОбувь пыльную, жавшую ноги.Проходи! Тут найдёшь ты с дорогиХоры музыки — мягкие туфли — покой!

Мы немецкую свободуНе оставим босоножкой.Мы дадим ей в непогодуИ чулочки и сапожки. На головку ей наденемШапку мягкую из плюша,Чтобы вечером осеннимНе могло продуть ей уши. Мы снабдим ее закуской.Пусть живет в покое праздном, —Лишь бы только бес французскийНе смутил ее соблазном. Пусть не будет в ней нахальства,Пусть ее научат быстроЧтить высокое начальствоИ персону бургомистра!

На две категории крысы разбиты:Одни голодны, а другие сыты.Сытые любят свой дом и уют,Голодные вон из дома бегут. Бегут куда попало,Без отдыха, без привала,Бегут куда глядят глаза,Им не помеха ни дождь, ни гроза. Перебираются через горы,Переплывают морские просторы,Ломают шею, тонут в пути,Бросают мертвых, чтоб только дойти. Природа их обделила,Дала им страшные рыла,Острижены — так уж заведено —Все радикально и все под одно. Сии радикальные звери —Безбожники, чуждые вере.Детей не крестят. Семьи не ища,Владеют женами все сообща. Они духовно нищи:Тело их требует пищи,И, в поисках пищи влача свои дни,К бессмертью души равнодушны они. Крысы подобного складаНе боятся ни кошек, ни ада.У них ни денег, ни дома нет.Им нужно устроить по-новому свет. Бродячие крысы — о, горе! —На нас накинутся вскоре.От них никуда не спрячемся мы,Они наступают, их тьмы и тьмы. О, горе, что будет с нами!Они уже под стенами,А бургомистр и мудрый сенат,Не зная, что делать, от страха. Готовят бюргеры порох,Попы трезвонят в соборах, —Морали и государства оплот,Священная собственность прахом пойдет! О нет, ни молебны, ни грохот набата,Ни мудрые постановленья сената,Ни самые сильные пушки на светеУже не спасут вас, милые дети! Вас не поддержат в час паденьяОтжившей риторики хитросплетенья.Крысы не ловятся на силлогизмы,Крысы прыгают через софизмы. Голодное брюхо поверить готовоЛишь логике супа и факту жаркого,Лишь аргументам, что пахнут салатом,Да гетткнгенским колбасо-цктатам. Треска бессловесная в масле горячемНужней таким радикалам бродячим,Чем Мирабо, чем любой Цицерон,Как бы хитро ни витийствовал он.

Недовольный переменой, —Штутгарт с Неккаром, прости! —Он на Изар править сценойВ Мюнхен должен был уйти. В той земле, где все красиво, —Ум и сердце веселя,Бродит мартовское пиво,И гордится им земля. Но, попавши в интенданты,Он, бедняга, говорят,Ходит сумрачный, как Данте,И, как Байрон, супит взгляд. Он невесел от комедий,В бредни виршей не влюблен,И над страхами трагедийНе смеется даже он. Девы рвением объяты —Сердцу скорбному помочь,Но отводят, встретив латы,Взоры ласковые прочь. Из-под чепчика весельеВ смехе Наннерле звучит.«Ах, голубка, шла бы в келью!»Датским принцем он ворчит. Принялись, хоть труд напрасен,Развлекать его друзьяИ поют: «Твой светоч ясен, —Пей услады бытия!» Как же груз хандры тяжелойНе спадет с твоей грудиВ этой местности веселой,Где шутами пруд пруде? Но теперь там смеха мало,Смех там несколько заглох:Стали реже запевалы,А без них ведь город плох. Будь тебе хоть Массман дан там, —Этот бравый господинЦирковым своим талантомРазогнал бы весь твой сплин. Шеллинг, кто его заменит?Без него не мил и свет!Мудрецов — смешней нигде нетИ шутов почтенней нет. Что ушел творец Валгаллы,Что — как плод его труда —Им завещан том немалый, —Это разве не беда? За Корнелиусом, сниклиСвиты всей его чины,Ибо волосы остригли,А без оных не сильны. Шеф был опытнее вдвое:В гривах сеял колдовствоЧто-то двигалось живоеВ них нередко оттого. Гёррес пал. — Гиена сдохла.Краха клириков не снесИнквизитор, чье не сохлоВеко, вспухшее от слез. Этим хищником лишь кроликНам в наследье был прижит:Жрет он снадобья от колик,Сам он — тоже ядовит. Кстати, папский Доллингерий, —Так ведь, бишь, мерзавца звать?Продолжает в прежней мереОн на Изаре дышать? В самый светлый день я дажеВспоминаю эту тварь!Ни противнее, ни гажеНе видал еще я харь. Говорят болтуньи наши,Что на свет он вышел вдругМежду ягодиц мамаши,Чей понятен перепуг. Перед Пасхой в крестном ходеМне попался как-то он, —Был он в темном этом сбродеСамой темной из персон. Да, Monacho Monachorum1Есть монашья цитадель,Град virorum obscurorum,2Шуток Гуттеновых цель. Словом «Гухтен» потрясенный,Встань же, бывший страж ночей,И поповский хлам зловонныйБей, как прежде, не жалей! Как, бывало, рыцарь Ульрих,В кровь лупи их по жрестцам!Не страшась их воплей, дурь ихВыбивал он смело сам. В корчах смеха у Эразма —Столь он рад был той игре —Лопнул чирей из-за спазмаИ полегчало в нутре. Зикинген от воплей своры,Как безумный, хохотал,И любой немецкий городЭбернбургу подражал. Дружный хохот брал изморомДаже тех, кто вечно хмур.В Виттенберге пели хором«Gaudeamus igitur!»3 Выбивая рясы, — ГуттенСвой брезгливо морщил лоб;Тучей блох он был окутанИ частенько кожу скреб. Кличем «Alea est jacta!»4Им суля переполох,Рыцарь этак бил и так-тоИ священников и блох. Что ж ты, бывший страж полночный,Не встряхнешься, часовой,Влагой Изара проточнойСплин не вылечится твой? В путь, к победам! Ноги длинны, —Рви сутану, — все равно,Шелк на ней ли благочинныйИли грубое рядно. Хрустнув кистью, с кислой миной,Он, вздыхая, говорит:«Что с того, что ноги длинны?Я Европой слишком сыт. Я натер себе мозоли, —Узок родины штиблет, —Где ступню он жмет до боли,Знаю сам — охоты нет!»

В Германии, в дорогой отчизне,Все любят вишню, древо жизни,Все тянутся к ее плоду,Но пугало стоит в саду. Каждый из нас, точно птица,Чертовой рожи боится.Но вишня каждое лето цветет,И каждый песнь отреченья поет. Хоть вишня сверху и красна,Но в косточке смерть затаила она.Лишь в небе создал вишниБез косточек всевышний. Бог-сын, бог-отец, бог—дух святой,Душой прилепились мы к троицеИ, к ним уйти с земли спеша,Грустит немецкая душа. Лишь на небе вовекиБлаженны человеки,А на земле все грех да беда, —И кислые вишни, и горе всегда.

Друзья, которых любил я в былом,Они отплатили мне худшим злом.И сердце разбито; но солнце маяСнова смеется, весну встречая. Цветет весна. В зеленых лесахЗвенит веселое пенье птах;Цветы и девушки, смех у них ясен —О мир прекрасный, ты ужасен! Я Орк подземный теперь хвалю,Контраст не ранит там душу мою;Сердцам страдающим полный отдыхТам, под землею, в стигийских водах. Меланхолически Стикс звучит,Пустынно карканье стимфалид,И фурий пенье — визг и вой,И Цербера лай над головой — Мучительно ладят с несчастьем людей, —В печальной долине, в царстве теней,В проклятых владениях ПрозерпиныС нашим страданием строй единый. Но здесь, наверху, о, как жестокоРозы и солнце ранят око!И майский и райский воздух ясен —О мир прекрасный, ты ужасен!

В почтовом возке мы катили,Касаясь друг друга плечом.Всю ночь в темноте мы шутили,Болтали — не помню, о чем. Когда же за стеклами в рамеОткрылся нам утренний мир,Амур оказался меж нами,Бесплатный слепой пассажир.

В часах песочная струяИссякла понемногу.Сударыня ангел, супруга моя,То смерть меня гонит в дорогу. Смерть из дому гонит меня, жена,Тут не поможет сила.Из тела душу гонит она,Душа от страха застыла. Не хочет блуждать неведомо где,С уютным гнездом расставаться,И мечется, как блоха в решете,И молит: «Куда ж мне деваться?» Увы, не поможешь слезой да мольбой,Хоть плачь, хоть ломай себе руки!Ни телу с душой, ни мужу с женойНичем не спастись от разлуки.

Да, смерть зовет… Но я, признаться,В лесу хочу с тобой расстаться,В той дикой чаще, где средь хвоиБлуждают волки, глухо воя,И мерзко хрюкает женаВладыки леса — кабана. Да, смерть зовет… Но в час кончиныХочу, чтоб посреди пучины,Любовь моя, мое дитя,Осталась ты… Пусть вихрь, свистя,Взбивает волны, в бездне тонет,Со дна морских чудовищ гонитИ алчно жертву рвут на частиАкул и крокодилов пасти.Матильда! О мой друг прекрасный!Поверь мне, что не так опасныНи дикий лес, ни шальной прибой,Как город, где нынче живем мы с тобой.Куда страшнее, чем волки, и совы,И всякие твари со дна морского,Те бестии, что не в лесах, а тут —В блестящей столице, в Париже, живут.Сей пьющий, поющий, танцующий крайДля ангелов — ад и для дьяволов — рай.Тебя ли оставить мне в этом аду?!Нет, я рехнусь, я с ума сойду! С жужжаньем насмешливым надо мнойЧерных мух закружился рой,Иная на лоб или на нос садится.У многих из них — человечьи лица,И хоботок над губой подвешен,Как в Индостане, у бога Ганеши.В мозгу моем слышится грохот и стук.Мне кажется — там забивают сундук.И прежде, чем землю покину я сам,Мой разум пускается в путь к небесам.

На земле — война… А в тучахТри валькирии летучихДень и ночь поют над ней,Взмылив облачных коней. Власти — спорят, люди — страждут,Короли господства жаждут.Власть — превысшее из благ.Добродетель — в звоне шпаг. Гей, несчастные, поверьте:Не спасет броня от смерти;Пал герой, глаза смежив,Лучший — мертв, а худший — жив. Флаги. Арки. Стол накрытый.Завтра явится со свитойТот, кто лучших одолелИ на всех ярмо надел. Вот въезжает триумфатор.Бургомистр или сенаторПодлецу своей рукойКлюч подносит городской. Гей! Венки, гирлянды, лавры!Пушки бьют, гремят литавры,Колокольный звон с утра.Чернь беснуется: «Ура!» Дамы нежные с балконаСыплют розы восхищенно.И, уже высокочтим,Новый князь кивает им.

Весь отражен просторомЗеркальных рейнских вод,С большим своим соборомСтаринный Кельн встает. Сиял мне в старом храмеМадонны лик святой.Он писан мастерамиНа коже золотой. Вокруг нее — цветочки,И ангелы реют над ней.А волосы, брови и щечки —Совсем, как у милой моей.

Вечереет. Поздним летомПахнет в рощах задремавших.Золотой на небе синемСветит месяц кротким светом.У ручья сверчок пугливыйЗаскрипел, и тень мелькнула.Путник слышит тихий шорох,Осторожный плеск под ивой. Там, в ручье, лесная феяУмывается, плескаясь,Под луной спина и рукиБудто светятся, белея.

Вечность, ох, как ты долга!Потерял векам я счет.Долго жарюсь я, но адДо сих пор жаркого ждет. Вечность, ох, как ты долга!Потерял векам я счет.Но однажды и меняЧерт с костями уплетет. Грубости средневековьяВытеснил расцвет искусства,Просвещенью служит нынеГлавным образом рояль. А железные дорогиУкрепляют наши семьи —Ведь они нам помогаютЖить подальше от родных. Жалко только, что сухоткаМоего спинного мозгаСкоро вынудит покинутьЭтот прогрессивный мир. Час за часом, дни и годы,Как улитки-тихоходы,Те, чьи рожки вдаль простерты,Груз влачат свой полумертвый. Лишь порой, в пустотах дали,Лишь порой, сквозь мглу печали,Свет блеснет неповторимый,Как глаза моей любимой. Но в одно мгновенье ока —Нет виденья, и глубокоПогружаюсь я в сознаньеВсей бездонности страданья.

Вот она — Америка!Вот он — юный Новый Свет!Не новейший, что теперь,Европеизован, вянет, — Предо мною Новый Свет,Тот, каким из океанаБыл он извлечен Колумбом:Дышит свежестью морскою, В жемчугах воды трепещет,Яркой радугой сверкаяПод лобзаниями солнца…О, как этот мир здоров! Не романтика кладбищаИ не груда черепков,Символов, поросших мохом,Париков окаменелых. На здоровой почве крепнутИ здоровые деревья —Им неведомы ни сплин,Ни в спинном мозгу сухотка. На ветвях сидят, качаясь,Птицы крупные. Как яркоОперенье их! УставивКлювы длинные в пространство, Молча смотрят на пришельцаЧерными, в очках, глазами,Вскрикнут вдруг — и все болтают,Словно кумушки за кофе. Но невнятен мне их говор,Хоть и знаю птиц наречья,Как премудрый Соломон,Тысячу супруг имевший. И наречья птичьи знавший, —Не, новейшие одниНо и, древние, седыеДиалекты старых чучел, Новые цветы повсюду!С новым диким ароматом,С небывалым ароматом,Что мне проникает в ноздри Пряно, остро и дразняще, —И мучительно хочу я— Вспомнить наконец: да где жеСлышал я подобный запах? Было ль то на Риджент-стритВ смуглых солнечных объятьяхСтройной девушки-яванки,Что всегда цветы жевала? В Роттердаме ль, может быть,Там, где ламятник Эразму,В бедой вафельной палаткеЗа таинственной гардиной? Созерцая Новый Свет,Вижу я моя особа,Кажется, ему внушаетБольший ужас… Обезьяна, Что спешит в кустах укрыться,Крестится, меня завидя,И кричит в испуге: «Тень!Света Старого жилец!» Обезьяна! Не страшись:И не призрак и не тень;Жизнь в моих клокочет жилах,Жизни я вернейший сын. Но общался с мертвецамиМного лет я — оттогоИ усвоил их манерыИ особые причуды… Годы лучшие провёл яТо Кифгайзере, то в гротеУ Венеры, — словом, в разныхКатакомбах романтизма. Не пугайся, обезьяна!На заду твоем бесшерстом,Голом, как седло, пестреютТе цвета, что мной любимы: Черно-красно-золотистый!Обезьяний зад трехцветныйЖиво мне напоминаетСтяг имперский Барбароссы. Был он лаврами увенчан,И сверкали на ботфортахШпоры золотые — все жеНе герой он был, не рыцарь, А главарь разбойной шайки,Но вписавший в Книгу СлавыДерзкой собственной рукойДерзостное имя Кортес. Вслед за именем КолумбаРасписался он сейчас же,И зубрят мальчишки в школахИмена обоих кряду. Христофор Колумб — один,А другой — Фернандо Кортес.Он, как и Колумб, титанВ пантеоне новой эры. Такова судьба героев,Таково ее коварствоСочетает наше имяС низким, именем злодея. Разве не отрадней канутьВ омут мрака и забвенья,Нежели влачить вовекиСпутника, с собой такого? Христофор Колумб великийБыл герой с открытым сердцем,Чистым, как сиянье солнца,И неизмеримо щедрым. Много благ дарилось людям,Но Колумб им в дар принесМир, дотоле неизвестный;Этот мир — Америка. Не освободил он насИз темницы мрачной мира,Но сумел ее расширитьИ длиннее цепь нам сделать. Человечество ликует,Утомясь и от Европы,И от Азии, а такжеИ от Африки не меньше… Лишь единственный геройНечто лучшее принес нам,Нежели Колумб, — и этоТот, кто даровал нам бога. Был Аврам его папаша,Мать звалась Иохавед,Сам он Моисей зовется,Это — мой герой любимый. Но, Пегас мой, ты упорноТопчешься вблизи Колумба.Знай, помчимся мы с тобоюКортесу вослед сегодня. Конь крылатый! Мощным взмахомПестрых крыл умчи меняВ Новый Свет — в чудесный край,Тот, что Мексикой зовется. В замок отнеси меня,Что властитель МонтесумаСтоль радушно предоставилДля своих гостей-испанцев. Но не только кров и пищу —В изобилии великомДал король бродягам пришлымДрагоценные подарки, Золотые украшеньяХитроумного чекана, —Все твердило, что монархБлагосклонен и приветлив. Он, язычник закоснелый,Слеп и не цивилизован,Чтил еще и честь и верность,Долг святой гостеприимства. Как-то празднество устроитьВ честь его решили гости.Он, нимало не колеблясь,Дал согласие явиться И со всей своею свитойПрибыл, не страшась измены,В замок, отданный гостям;Встретили его фанфары. Пьесы, что в тот день давалась,Я названия не знаю,Может быть — «Испанца верность»Автор — дон Фернандо Кортес. По условленному знакуВдруг на короля напали.Связан был он и оставленУ испанцев как заложник. Но он умер — и тогдаСразу прорвалась плотина,Что авантюристов дерзкихОт народа защищала. Поднялся прибой ужасный.Словно бурный океан,…….. ближе, ближеГневные людские волны. Но хотя испанцы храброОтражали каждый натиск,Все-таки подвергся замокИзнурительной осаде. После смерти МонтесумыКончился подвоз припасов;Рацион их стал короче,Лица сделались длиннее. И сыны страны испанской,Постно глядя друг на друга,Вспоминали с тяжким вздохомХристианскую отчизну, Вспоминали край родной,Где звонят в церквах смиренноИ несется мирный запахВкусной оллеа-потриды, Подрумяненной, с горошком,Меж которых так лукавоПрячутся, шипя тихонько,С тонким чесноком колбаски. Созван был совет военный,И решили отступить:На другой же день с рассветомВойско все покинет город. Раньше хитростью проникнутьУдалось туда испанцам.Не предвидел умный КортесВсех препятствий к возвращенью. Город Мехико стоитСреди озера большого;Посредине укрепленОстров гордою твердыней. Чтобы на берег попасть,Есть плоты, суда, паромыИ мосты на мощных сваях;Вброд по островкам проходят. До зари во мгле рассветнойПоднялись в поход испанцы.Сбор не били барабаны,Трубы не трубили зорю, Чтоб хозяев не будитьОт предутренней дремоты…(Сотня тысяч мексиканцевКрепкий замок осаждала.) Но испанец счет составил,Не спросись своих хозяев;В этот день гораздо раньшеБыли на ногах индейцы. На мостах и на паромах,Возле переправ ониС угощеньем провожалиДорогих гостей в дорогу. На мостах, плотах и гатях —Гайда! — было пированье.Там текла ручьями кровь,Смело бражники сражались — Все дрались лицом к лицу,И нагая грудь индейцаСохраняла отпечатокВражьих панцирей узорных. Там друг друга в страшной схваткеЛюди резали, душили.Медленно поток катилсяПо мостам, плотам и гатям. Мексиканцы дико выли;Молча бились все испанцы,Шаг за шагом очищаяПуть к спасению себе. Но в таких проходах тесныхНынче не решает бояТактика Европы старой, —Кони, шлемы, огнеметы. Многие испанцы такжеЗолото несли с собою,Что награбили недавно…Бремя желтое, увы, Было в битве лишь помехой;Этот дьявольский металлВ бездну влек не только душу,Но и тело в равной мере. Стаей барок и челновОзеро меж тем покрылось;Тучи стрел неслись оттудаНа мосты, плоты и гати. Правда, и в своих же братьевПопадали мексиканцы,Но сражали также многихБлагороднейших идальго. На мосту четвертом палКавалер Гастон, которыйЗнамя нес с изображеньемПресвятой Марии-девы. В знамя это попадалиСтрелы мексиканцев часто;Шесть из этих стрел осталисьПрямо в сердце у Мадонны, Как мечи златые в сердцеБогоматери скорбящейНа иконах, выносимыхВ пятницу страстной недели. Дон Гастон перед кончинойЗнамя передал Гонсальво,Но и он, сражен стрелою,Вскоре пал. В тот самый миг Принял дорогое знамяКортес, и в седле высокомОн держал его, покудаК вечеру не смолкла битва. Сотни полторы испанцевВ этот день убито было;Восемьдесят их живымиК мексиканцам в плен попало. Многие, уйдя от плена,Умерли от ран позднее.Боевых коней с десятокУвезли с собой индейцы. На закате лишь достиглиКортес и его отрядыТвердой почвы — побережьяС чахлой рощей ив плакучих. II Страшный день прошел. НасталаБредовая ночь триумфа;Тысячи огней победныхЗапылали в Мехико. Тысячи огней победных,Факелов, костров смолистыхЯрким светом озаряютКапища богов, палаты. И превосходящий всеХрам огромный ВицлипуцлиЧто из кирпича построенИ напоминает храмы Вавилона и Египта —Дикие сооруженья,Как их пишет на картинахАнгличанин Генри Мартин. Да, узнать легко их. ЭтиЛестницы так широки,Что по ним свободно всходитМного тысяч мексиканцев. А на ступенях пируютКучки воинов свирепыхВ опьяненье от победыИ от пальмового хмеля. Эти лестницы выводятЧерез несколько уступовВ высоту, на кровлю храмаС балюстрадою резною. Там на троне восседаетСам великий Вицлипуцли,Кровожадный бог сражений.Это — злобный людоед, Но он с виду так потешен,Так затейлив и ребячлив,Что, внушая страх, невольноЗаставляет нас смеяться… И невольно вспоминаешьСразу два изображенья:Базельскую «Пляску смерти»И брюссельский Меннкен-Писс. Справа от него миряне,Слева — все попы толпятся;В пестрых перьях, как в тиарах,Щеголяет нынче клир. А на ступенях алтарных —Старичок сидит столетний,Безволосый, безбородый;Он в кроваво-красной куртке. Это — жрец верховный бога.Точит Он с улыбкой ножик,Искоса порою глядяНа владыку своего. Вицлипуцли взор, егоПонимает, очевидно:Он ресницами моргает,А порой кривит и губы. Вся духовная капеллаТут же выстроилась в ряд:Трубачи и литавристы —Грохот, вой рогов коровьих… Шум, и гам, и вой, и грохот.И внезапно раздаетсяМексиканское «Те Deum»,1Как мяуканье кошачье, — Как мяуканье кошачье,Но такой породы кошек,Что названье тигров носятИ едят людское мясо! И когда полночный ветерЗвуки к берегу доносит,У испанцев уцелевшихКошки на сердце скребут. У плакучих ив прибрежныхВсе они стоят печально,Взгляд на город устремив,Что в озерных темных струях Отражает, издеваясь,Все огни своей победы,И гладят, как из партераНеобъятного театра, Где открытой сценой служитКровля храма ВицлипуцлиИ мистерию даютВ честь одержанной победы. Называют драму ту«Человеческая жертва»;В христианской обработкеПьеса менее ужасна, Ибо там вином церковнымКровь подменена, а тело,Упомянутое в тексте, —Пресной тоненькой лепешкой. Но на сей раз у индейцевДело шло весьма серьезно,Ибо ели мясо тамИ текла людская кровь, Безупречная к тому жеКровь исконных христиан,Кровь без примеси малейшейМавританской иль еврейской. Радуйся, о Вицлипуцли:Потечет испанцев кровь;Запахом ее горячимУсладишь ты обонянье. Вечером тебе зарежутВосемьдесят кабальеро —Превосходное жаркоеДля жрецов твоих на ужин. Жрец ведь только человек,И ему жратва потребна.Жить, как боги, он не можетВоскуреньями одними. Чу! Гремят литавры смерти,Хрипло воет рог коровий!Это значит, что выводятСмертников из подземелья. Восемьдесят кабальеро,Все обнажены позорно,Руки скручены веревкой,Их ведут наверх и тащат, Пред кумиром ВицлипуцлиСилой ставят на колениИ плясать их заставляют,Подвергая истязаньям, Столь жестоким и ужасным,Что отчаянные крикиЗаглушают дикий гомонОпьяневших людоедов. Бедных зрителей толпаУ прибрежия во мраке!Кортес и его испанцыГолоса друзей узнали И на сцене освещеннойЯсно увидали всё:Их движения, их корчи,Увидали нож и кровь. И с тоскою сняли шлемы,Опустились на колениИ псалом запели скорбныйОб усопших — «De profundis». Был в числе ведомых на смертьИ Раймондо де Мендоса,Сын прекрасной аббатисы,Первой Кортеса любви. На груди его увиделКортес медальон заветный,Матери портрет скрывавший, —И в глазах блеснули слезы. Но смахнул он их перчаткойЖесткой буйволовой кожиИ вздохнул, с другими хоромПовторяя: «Miserere!» Вот уже бледнеют звезды,Поднялся туман рассветный —Словно призраки толпоюВ саванах влекутся белых. Кончен пир, огни погасли,И в кумирне стало тихо.На полу, залитом кровью,Все храпят — и поп и паства. Только в красной куртке жрецНе уснул и в полумраке,Приторно оскалив зубы,С речью обратился к богу: «Вицлипуцли, Пуцливицли,Боженька наш Вицлипуцли!Ты потешился сегодня,Обоняя ароматы! Кровь испанская лилась —О, как пахло аппетитно,И твой носик сладострастноЛоснился, вдыхая запах. Завтра мы тебе заколемРедкостных коней заморских —Порожденья духов ветраИ резвящихся дельфинов. Если паинькой ты будешь,Я тебе зарежу внуков;Оба — детки хоть куда,Старости моей услада. Но за это должен тыНам ниспосылать победы —Слышишь, боженька мой милый,Пуцливицли, Вицлипуцли? Сокруши врагов ты наших,Чужеземцев, что из дальнихСтран, покамест не открытых,По морю сюда приплыли. Что их гонит из отчизны?Голод или злодеянье?«На родной земле работайИ кормись», — есть поговорка. Нашим золотом карманыНабивать они желаютИ сулят, что мы на небеБудем счастливы когда-то! Мы сначала их считалиСуществами неземными,Грозными сынами солнца,Повелителями молний. Но они такие ж люди,Как и мы, и умерщвленьюПоддаются без труда.Это испытал мой нож. Да, они такие ж люди,Как и мы, — причем иныеХуже обезьян косматых:Лица их в густой шерсти; Многие в своих штанахХвост скрывают обезьяний, —Тем же, кто не обезьяна,Никаких штанов не нужно. И в моральном отношеньеИх уродство велико;Даже, говорят, ониСобственных богов съедают. Истреби отродье злоеНечестивых богоедов,Вицлипуцли, Пуцливицли,Дай побед нам Вицлипуцли!» Долго жрец шептался с богом,И звучит ему в ответГлухо, как полночный ветер,Что камыш озерный зыблет: «Живодер в кровавой куртке!Много тысяч ты зарезал,А теперь свой нож себе жеВ тело дряхлое вонзи. Тотчас выскользнет душаИз распоротого телаИ по кочкам и корягамЗатрусит к стоячей луже. Там тебя с приветом спроситТетушка, царица крыс:«Добрый день, душа нагая,Как племянничку живется? Вицлипуцствует ли онНа медвяном солнцепеке?Отгоняет ли УдачаОт него и мух и мысли? Иль скребёт его богиняВсяких бедствий, Кацлагара,Черной лапою железной,Напоенною отравой?» Отвечай, душа нагая:«Кланяется ВицлипуцлиИ тебе, дурная тварь,Сдохнуть от чумы желает. Ты войной его, прельстила.Твой совет был страшной безднойИсполняется седое,Горестное предсказанье О погибели страныОт злодеев бородатых,Что на птицах деревянныхПрилетят сюда с востока. Есть другая поговорка:Воля женщин — воля божья;Вдвое крепче воля божья,Коль решила богоматерь. На меня она гневится,Гордая царица неба,Незапятнанная деваС чудотворной, вещей силой. Вот испанских войск оплот.От ее руки погибнуЯ, злосчастный бог индейский,Вместе с бедной Мексикой». Поручение исполнив,Пусть душа твоя нагаяВ нору спрячется. Усни,Чтоб моих не видеть бедствий! Рухнет этот храм огромный,Сам же я повергнут будуСредь дымящихся развалинИ не возвращусь вовеки. Все ж я не умру; мы, боги,Долговечней попугаев.Мы, как и они, линяемИ меняем оперенье. Я переселюсь в Европу(Так врагов моих отчизнаНазывается) — и там-тоНовую начну карьеру. В черта обращусь я; — богСтанет богомерзкой харей;Злейший враг моих врагов,Я примусь тогда за дело Там врагов я стану мучить,Призраками их пугая.Предвкушая ад, повсюдуСлышать будут запах серы. Мудрых и глупцов прельщу я;Добродетель их щекоткойХохотать заставлю нагло,Словно уличную девку. Да, хочу я чертом стать,Шлю приятелям привет мой:Сатане и Белиалу,Астароту, Вельзевулу. А тебе привет особый,Мать грехов, змея Лилита!Дай мне стать, как ты, жестоким,Дай искусство лжи постигнуть! Дорогая Мексика!Я тебя спасти не властен,Но отмщу я страшной местью,Дорогая Мексика!»

На смертном ложе плоть была,А бедная душа плылаВне суеты мирской, убогой —Уже небесною дорогой. Там, постучав в ворота рая,Душа воскликнула, вздыхая:«Открой, о Петр, ключарь святой!Я так устала от жизни той…Понежиться хотелось мне быНа шелковых подушках неба,Сыграть бы с ангелами в прятки,Вкусить покой блаженно-сладкий!» Вот, шлепая туфлями и ворча,Ключами на ходу бренча,Кто-то идет — и в глазок воротСам Петр глядит, седобород. Ворчит он: «Сброд повадился всякий —Бродячие псы, цыгане, поляки,А ты открывай им, ворам, эфиопам!Приходят врозь, приходят скопом,И каждый выложит сотни причин, —Пусти его в рай, дай ангельский чин…Пошли, пошли! Не для вашей шайки,Мошенники, висельники, попрошайки,Построены эти хоромы господни, —Вас дьявол ждет у себя в преисподней!Проваливайте поживее! Слыхали?Вам место в чертовом пекле, в подвале!..» Брюзжал старик, но сердитый тонЕму не давался. В конце концов онК душе обратился вполне сердечно:«Душа, бедняжка, ты-то, конечно,Не пара какому-нибудь шалопаю…Ну, ну! Я просьбе твоей уступаю:Сегодня день рожденья мой,И — пользуйся моей добротой.Откуда ты родом? Город? Страна?Затем ты мне сказать должна,Была ли ты в браке: часто бывает,Что брачная пытка грехи искупает:Женатых не жарят в адских безднах,Не держат подолгу у врат небесных». Душа отвечала: «Из прусской столицыИз города я Берлина. СтруитсяТам Шпрее-речонка, — обычно летомОна писсуаром служит кадетам. Так плавно течет она в дождь, эта речка!..Берлин вообще недурное местечко!Там числилась я приват-доцентом,Курс философии читала студентам, —И там на одной институтке женилась,Что вовсе не по-институтски бранилась,Когда не бывало и крошки в дому.Оттого и скончалась я и мертва потому». Воскликнул Петр: «Беда! Беда!Занятие это — ерунда!Что? Философия? КомуОна нужна, я не пойму!И недоходна ведь и скучна,К тому же ересей полна;С ней лишь сомневаешься да голодаешьИ к черту в конце концов попадаешь.Наплакалась, верно, и твоя КсантупаНемало по поводу постного супа,В котором — признайся — хоть разокПопался ли ей золотой глазок?Ну, успокойся. Хотя, ей-богу,— Мне и предписано очень строгоВсех, причастных так иль иначеК философии, тем паче —Еще к немецкой, безбожной вашей,С позором гнать отсюда взашей, —Но ты попала на торжество,На день рожденья моего,Как я сказал. И не хочется что-тоТебя прогонять, — сейчас воротаТебе отопру…Живей — ступай!…Теперь, счастливица, гуляйС утра до вечера по чудеснымАлмазным мостовым небесным,Фланируй себе, мечтай, наслаждайся,Но только — помни: не занимайсяТут философией, — хуже огня!Скомпрометируешь страшно меня.Чу! Ангелы ноют. На ликеИзобрази восторг великий. А если услышишь архангела пенье,То вся превратись в благоговенье.Скажи: «От такого сопрано — с умаСошла бы и Малибран сама!»А если поет херувим, серафим,То поусердней хлопай им,Сравнивай их с синьором Рубини,И с Марио, и с Тамбурини.Не забудь величать их «eccelence»,1Не преминь преклонить коленце.Попробуйте, в душу певцу залезьте, —Он и на небе чувствителен к лести!Впрочем, и сам дирижер вселеннойЛюбит внимать, говоря откровенно,Как хвалят его, господа бога,Как славословят его премногоИ как звенит псалом емуВ густейшем ладанном дыму. Не забывай меня. А надоестТебе вся роскошь небесных мест, —Прошу ко мне — сыграем в карты,В любые игры, вплоть до азартных:В «ландскнехта», в «фараона»… Ну,И выпьем… Только, entre nous,2Запомни: если мимоходомБог тебя спросит, откуда ты родом,И не Берлина ли ты уроженка,Скажи лучше — мюнхенка или венка».

Бодро шествует впередВ чинных парах дом сирот;Сюртучки на всех атласны,Ручки пухлы, щечки красны.О, прелестные сироты! Все растрогано вокруг,Рвутся к кружке сотни рук,В знак отцовского вниманьяЛьются щедрые даянья.О, прелестные сироты! Дамы чувствами горят,Деток чмокают подряд,Глазки, щечки милых крошек,Дарят сахарный горошек.О, прелестные сироты! Шмулик, чуть стыдясь, даетТалер в кружку для сиротИ спешит с мешком бодрее, —Сердце доброе в еврее.О, прелестные сироты! Бюргер, вынув золотой,Воздевает, как святой,Очи к небу, — шаг не лишний, —На него ль глядит всевышний?О, прелестные сироты! Нынче праздничный денек:Плотник, бондарь, хлебопек,Слуги — все хлебнули с лишком, —Пей во здравие детишкам!О, прелестные сироты! Горожан святой оплот —Вслед Гаммония идет:Гордо зыблется громадаКолоссальнейшего зада.О, прелестные сироты! В поле движется народ —К павильону у ворот;Там оркестр, флажки вдоль зала,Там нажрутся до отвалаВсе прелестные сироты. За столом они сидят,Кашку сладкую едят,Фрукты, кексы, торты, пышки,Зубками хрустят, как мышки,Те прелестные сироты! К сожаленью, за окномЕсть другой сиротский дом,Где живется крайне гнусно,Где свой век проводят грустноМиллионы, как сироты. В платьях там единства нет,Лишь для избранных обед,И попарно там не ходят,Скорбно в одиночку бродятМиллионы, как сироты.

«Мы, бургомистр, и наш сенат,Блюдя отечески свой град,Всем верным классам населеньяСим издаем постановленье. Агенты-чужеземцы СутьТе, кто средь нас хотят раздутьМятеж. Подобных отщепенцевНет среди местных уроженцев. Не верит в бога этот сброд;А «то от бога отпадет,Тому, конечно, уж недолгоОтпасть и от земного долга. Покорность — первый из долговДля христиан и для жидов,И запирают пусть поранеЛарьки жиды и христиане. Случится трем сойтись из вас —Без споров разойтись тотчас.По улицам ходить ночамиМы предлагаем с фонарями. Кто смел оружие сокрыть —Обязан в ратушу сложитьИ всяких видов снаряженьеДоставить в, то же учрежденье. Кто будет громко рассуждать,Того на месте расстрелять;Кто будет в митинге замечен,Тот будет также изувечен. Доверьтесь смело посемуВы магистрату своему,Который мудро правит вами;А вы помалкивайте сами».

«Блины, которые я отпускал до сих пор за трисеребряных гроша, отпускаю отныне за двасеребряных гроша. Все зависит от массы». Засел в мою память прочней монументовОдин анонс — для интеллигентовБорусской столицы когда-то онВ «Интеллигенцблатт» был помещен. Берлин! Столица борусехой страны!Цветешь, ты свежестью весны,Как пышных лип твоих аллеи….Все так же ли ветер их бьет, не жалея?А как твой Тиргартен? Найдется ль в нем тварь,Что хлещет пиво, как и встарь,С женой в павильоне, под ту же погудку:Мораль — душе, а борщ — желудку? Берлин! Ты каким предаешься потехам?Какого разиню приветствуешь смехом?При мне еще Нанте; не снился берлинцам.В ту пору только чушь мололиВысоцкий с пресловутым: кронпринцем,Что ныне ерзает на престоле.Теперь в короле: не признать, балагура —Голова под короной повисла понуро.Сего венценосца сужу я нестрого,Ведь мы друг на друга походим немного.Он очень любезен, талантлив, притом, —Я тоже был бы плохим королем.Как я, не питает он нежных чувствК музыке — чудовищу искусств;Поэтому протежирует онМейербера — музыке в урон.Король с него денег не брал, — о нет! —Как об этом гнусно судачит свет.Ложь! С беренмейеровских денегКороль не разбогател ни на пфенниг!И Беренмейер с неких порКоролевской оперы дирижер,Но за это ему — награда одна:И титулы и ордена —Лишь «en monnaie de signe».(1) Так вот:За roi de Prusse(2) проливает он пот. Как только начну Берлин вспоминать,Университет я вижу опять.Под окнами красные скачут гусары,Там музыки грохот и звуки фанфары,Громко несутся солдатские «зори»К студиозам под своды аудиторий.А профессора там все в том же духе —Весьма иль менее длинноухи?Все так же ль изящно, с тем же эффектомСлащаво поет дифирамбы пандектамНаш Савиньи иль сей певец,Быть может, помер под конец?Я, право, не знаю… Скажите по чести,Я не расплачусь при этой вести…И Лотте умер. Смертен всякий,Как человек, так и собаки,А псам таким и подыхать,Что рады здравый смысл сбрехатьИ считают для вольного немца почетом —Задыхаться под римским гнетом…А Массман плосконосый, тот все у дел?Иль Массмана смертных постиг удел?Не говорите об этом, я буду убит,И, если подох он, я плакать стану, —О! Пусть еще долго он небо коптит,Нося на коротеньких ножках свой грузик.Уродливый карлик, смешной карапузикС отвислым брюхом. Сей пигмейБыл мне на свете всех милей!Я помню его. Он так был мал,Но, как бездонная бочка, лакалСо студентами пиво, — те, пьянствуя часто,Под конец излупили беднягу-гимнаста.То-то было побоище! Юноши бравоДоказали упорством рук,Что Туснельды и Германа внук —Достойный поборник кулачного права.Молодые германцы не знали поблажки,Молотили руками… То в зад, то в ляжкиПинали ногами все боле и боле,А он, негодяй, хоть бы пикнул от боли.«Я удивлен! — вскричал я с жаром. —Как стойко ты сносишь удар за ударом,Да ты ведь герой! Ты Брутовой расы!»И Массман молвил: «Все зависит от массы!» Да, a propos(3), а этим летомВы репой тельтовской довольны?Хорош ли огурчик малосольныйВ столице вашей? А вашим поэтамЖивется все так же, без резких волнений,И все среди них не рождается гений?Хотя — к чему гений? Ведь у нас расцветалоМоральных и скромных талантов немало.У морального люда есть тоже прикрасы.Двенадцать — уж дюжина! Все зависит от массы.А вашей лейб-гвардии лейтенантыПо-прежнему те же наглые франты?Все так же затянуты в рюмочку тальи?Все так же болтливы эти канальи?Но берегитесь, — беда грозит, —Еще не лопнуло, но трещит!Ведь Бранденбургские ворота у васГрандиозностью славятся и сейчас.И в эти ворота, дождетесь вы чести,Всех вас вышвырнут с прусским величеством вместе.Все зависит от массы!____________1. Расплата шуточками (фр.)2. Работая бесплатно, дословно: за короля Пруссии (фр.)3. Кстати (фр.)