Стихи Алексея Суркова

Поёт, пролетая, снарядНад прелью весенней земли.Четвёртые сутки подрядРесниц мы смежить не могли. Свистящий осколочный градИ гул от разрывов тупой,Четвёртые сутки подрядИдём мы кровавой тропой. Тревожные звёзды горятНад влажной землёй в вышине.Четвёртые сутки подрядМы путь пробиваем в огне. Расстрелян последний патрон.Усталостью пальцы свело.Но всё-таки наш батальонС рассветом ворвался в село. Взорвался последний фугас,Смолкает винтовочный лай.И вспомнили мы, что у насСегодня с утра — Первомай. И будто прозревшие вдругОт тёмной, как ночь, слепоты,Увидели мы, что вокругЧерны от ожогов кусты. И будто прозревшие вновь, —В рассветной густой синевеУвидели свежую кровьНа вешней зелёной траве, И холод страдальческих губ,И дикую пляску огня,И тени обугленных трубВ сверканьи весеннего дня… Слепящая ярость вперёдРванула усталых людей.За речку мы бросились вбродПо пояс в холодной воде. Греми нашей ярости гром,Штыками преграды ломай…Вот так мы в сорок второмВстречаем свой Первомай.

Частоколы, колючка, траншеи, рвы.От пожарищ в глазах черно.А вокруг погляди — по полям ЛитвыНаливное зреет зерно. Нынче жито в полях в человечий рост,Лен высок, и усат ячмень.На горе село, за селом погост,На погосте прохлада, тень. Под крестами погоста пехотный взводВ летний полдень встал на привал.Он пылит по дорогам четвертый год,Он и Волгу и Дон знавал. Смерть изгрызла железом его ряды,Но живуч, упрям человек!Поклялись бойцы зачерпнуть водыИз незнамых немецких рек. Взвод шагал три года сквозь дым и тьму,Позабыл и сон и покой.И сказали вчера, что теперь емуДо границы подать рукой. Он сегодня в поход поднялся чуть свет.Он идет, не жалея сил.И на свете такого заслона нет,Чтобы смелых остановил. Он равняет шаг, суров, как судьба,Этот, все испытавший, взвод.Вдоль дорог Литвы поднялись хлебаИ торопят его вперед.

Трупы в черных канавах. Разбитая гать.Не об этом мечталось когда-то.А пришлось мне, как видишь, всю жизнь воспеватьНеуютные будни солдата. Луг в ромашках серебряных сказочно бел,И высокое облако бело.Здесь мой голос на резком ветру огрубел,Да и сердце мое огрубело. Ничего не поделать! Такая судьбаПривалила для нашего брата.Оттого и робка и немного грубаНеуклюжая нежность солдата. Но и мы ведь заявимся в отческий домИз землянки, холодной и тесной.Может, сердцем тогда в тишине отойдемИ напишем веселые песни.

Светлый солнечный дождь прошел стороной.Облака распахнулись. Стали видныОкаймленные горной стеной и волнойНеоглядные дали моей страны. Города вырастают — мои города.И плоды созревают — мои плоды.Поезда пробегают — мои поезда.И следы на Эльбрусе — мои следы. Для меня атмосферы гудят в котле.Ледоколы сдвигают рубеж зимы.Ни в каком столетье здесь, на земле,Жизнь и труд не любили, как любим мы. Этот гул проводов, этот шорох пил,Эту скорость метро в глубине земнойЯ, искатель и труженик, все купилДорогой, не сравнимой ни с чем ценой. Я отчизну с винтовкой прошел поперек;Я названья давал ее городам;Как невесту лелеял, как сына берег,-Разве я эту радость кому отдам! Если в строй позовет военная медь,Если гнойной росой вспотеют луга,Я пойду не затем, чтобы умереть,А затем, чтобы жить, поражая врага.

И кажется мне иногда,Что живу я на свете четыреста лет,Что четыреста раз в ноябре замерзала вода,Что четыреста раз опадал с наших вишен цвет. И вспоминается мне иногда,Что промчалась вся жизнь от войны к войне,Что с детства как тень по пятам ходила БедаИ Надежда светила в потемках безвременья мне. И кажется мне иногда,Что четыреста бездн пустотой обрывались у ногИ сквозь заросли лет не прорвался бы я никогда,Если б жизни не верил и был на земле одинок. Снова снег белым пухом засыпал сухую траву.Снова воду прикрыла стеклянная корочка льда.Что бы там ни случилось, до главного дня доживуВот что кажется мне иногда.

Осторожно пощупал — кисет не промок,Вынул бережно щепоть махорки,Завернул, закурил. И поднялся дымок,По-домашнему теплый и горький. Черным дегтем внизу клокотала река.В белом инее стыла береза.По холодному небу текли облака,-Может быть, от родного колхоза. Он устало присел на подрубленный стволВозле самого края обрыва.А по мосту, который он за ночь навел,Горный полк проходил торопливо. Грохотали орудия разных систем,Шелестели по наледи шины.Он сидел и курил и завидовал тем,Кто ведет боевые машины. Завивался и таял табачный дымок,Как тепло задушевной беседы.Он был плотник. И было ему невдомек,Что за ним половина победы.

Он не стонал. Он только хмурил бровиИ жадно пил. Смотрели из водыДва впалых глаза. Капли теплой кровиВ железный ковш стекали с бороды. С врагом и смертью не играя в прятки,Он шел сквозь эти хмурые леса.Такие молча входят в пекло схваткиИ молча совершают чудеса.

Мост. Подъем. И с крутого взгорьяВид на выжженное село.Зачерпнули мы злого горя,Сколько сердце вместить могло. Мы в походе не спим недели,Извелись от гнилой воды;Наши волосы поседелиОт своей и чужой беды. Мы идем, врагов настигаяНа развалинах городов.Ширь отбитых полей нагаяНам дороже райских садов. Будет нами прожит и выжитЭтот третий, жестокий год,Нашу нежность злоба не выжжет,Если в сердце любовь живет.

Над лесом ранняя осень простерлаКрыло холодной зари.Гнев огненным комом стоит у горлаИ требует:— Говори!Приспело время, гневной и горькой,Взять правде свои права.В Париже, в Лондоне, в Нью-ЙоркеПусть слышат эти слова.Еще поля лежат в запустенье,Не высохли слезы вдов,А землю опять накрывают тениОдетых в траур годов.Словесный лом атлантических хартийГниет на дне сундука.И снова жадно шарит по картеВ стальной перчатке рука.С трибун лицемеры клянут захваты,Сулят и мир и любовь.Но после войны ушли в дипломатыНачальники их штабов.И возлюбили их генералыВ посольских дворцах уют.Пейзажи Камчатки, Баку, УралаОпять им спать не дают.Запасы атомных бомб в избыткеРасставлены напоказ.И головы подняли недобиткиВосточных и северных рас.Все злее становятся и наглееПисанья ученой тли,Чьи предки замучили Галилея,Джордано Бруно сожгли.И ложь нависает смрадным туманомУ мира над головой.И слышен все громче за океаномВчерашний берлинский вой.С холопским усердием лжец ретивыйАнафеме предаетТебя, героический, миролюбивый,Родной советский народ.Когда из пепла, руин и разораСвой дом поднимаешь ты,Тебя клеймит стоязыкая свораПотоками клеветы.И мы этот сдобренный словом божьимГорячечный, злобный бредОставить на совести их не можем —У них ведь совести нет,И не на что ставить пробу и пломбы…Они от своих щедротПихают кукиш атомной бомбыГолодной Европе в рот.Бряцая оружием, сея страхи,Грозя растоптать и сжечь,Они под шумок сдирают рубахиУ ближних с костлявых плеч.Шантаж называя долгом высоким,Обман громоздя на обман,Они выжимают последние сокиИз обескровленных стран.Приятно щекочет их обоняньеКровавый запах войны…Но на крушенье их планы заранееИсторией обречены.Недавней войны кровавая ранаНе даст нам беду проспать.И в недрах земли не хватит урана,Чтоб двинуть историю вспять.Я вижу над их бесславным закатомСвободных народов суд.Ни доллар, ни ложь, ни разбуженный атомОт кары их не спасут.Пока не взревели глотки орудийИ стены не пали ниц,Возвысьте голос, честные люди,Сорвите маски с убийц!

В печи пылают весело дрова,К полуночи окончена работа.Из тишины ночной едва-едваДоносится гуденье самолета. Еще листок в календаре моемЛег на душу, как новая нагрузка.Кто объяснит мне — почему подъемБывает легче медленного спуска? К чему пустые домыслы?СветлаЛуна в своей нарядной звездной раме.Не надо думать — молодость ушла…Подумай, что весна не за горами.

Д. Вадимову-Ортенбергу1 Зимой это было как-тоНа третьем году войны.Дремал генерал-редактор,Смотрел батальные сны.Он видел: летят тачанкиВ разливе дымных долин;На страшной скорости танкиТаранят ночной Берлин;Фонтанят землю разрывы,Всю ярость тола собрав;В штабном блиндаже торопливоСтучит, стучит телеграф.А сам он, рыча медведем,Девиц доводя до слёз,В газете штатским соседямОпять утирает нос.Пусть срезан спецкор снарядом,И «газик» смят, как ведро,Но очерк завёрстан рядомСо сводкой Информбюро.Ночь вправо сдвинулась малость,А слева зардел рассвет.И вдруг ему показалось —Спецкора на месте нет!И в свете этого факта,В тоске, в холодном поту,Проснулся герой-редакторНа славном своём посту.Девиц телефонных юбкиПошли коридоры месть.И вскоре голос из трубкиУныло промямлил: — Есть! —Звонком выбивая такты(Так здесь повелось всегда),Пошёл генерал-редакторСпецкору «давать дрозда».Пускай тогда до БерлинаБыл путь далёк и тернист,К Валуйкам был мощно двинутРазбуженный журналист.Был лих измышлять заданьяРедактор тот, супостат…Вот в сумке шуршит предписанье,И литер, и аттестат.Мчит «газик», и снег летучийВбивается в жёсткий тент.На «утке» ныряет в тучиВаш собственный корреспондент.Пробив черту горизонта,«Пробрив» овраги и лес,В районе Н-ского фронтаОн сваливается с небес. 2 Болтая и споря яро,Укутана в дым и шум,Пасётся в штабе отараВластителей наших дум.Ведут дебаты и спорыИ в завтраки и в обедСкучающие собкорыВсех агентсв и всех газет.В АХО добывают водкуИ ссорятся из-за пайка,А вечером щиплют сводку,Как жирного индюка.По ветру настроив лютни,В сироп макают пероСобкоры из ТАСС и трутниИз улья Информбюро.Зовутся фронтовикамиВдали от солдатских дел.У них всегда под рукамиОперативный отдел.На фронт? Извиняюсь! Боком!Им дорог штабной уют,А там, гляди, ненарокомПодранят или убьют.В Москве же приладят каскиК свинцовым своим башкамИ будут рассказывать сказкиДоверчивым чудакам.Куриным мозгам наседокОт басен их не урон.За них не краснеет предок,Один брехунец барон.От этой дешёвой фальши,Как от зачёта студент,Пугливо бежит подальшеВаш собственный корреспондент.Он птахой порхнул с порога,Под ним небосвод, как зонт.От штаба ведёт дорогаТуда — на войну, на фронт. 3 Мороз и ветряка жёсткий.В студёный февральский деньНа фронтовом перекрёсткеМаячит бледная тень;Тоской и стужей томима,Стоит с подъятой рукой.Но мимо, мимо и мимоТекут машины рекой.Полуторки, ЗИСы, «доджи» —Мечта и счастье твоё!Хоть в кузов бы сесть. Так вот жеВодители все — зверьё,Язвительно скалят зубы:— С дороги прочь, баламут! —Ругаются очень грубоИ резко на скорость жмут,Как будто их в тартар гонитВзбесившаяся судьба.Их чёрствых сердец не тронутНи «шпалы» твои, ни мольба.Рвёт стужа тело на части,В позёмке степной простор.Но вот у ЗИСа, на счастье,Чихнул и заглох мотор.На кучу всяческих грузов,Тюков, газет, кинолент,Корягой валится в кузовВаш собственный корреспондент.Шофёр за баранкой снова,Считай себя ныне тыСчастливее М…Удачливее В… 4 Метели на белом светеСтепного волка лютей,Колючий, зубастый ветерПрохватывает до костей.Развилки. Вешки. Кюветы.Бензиновый едкий чад.А зубы, как кастаньеты,Стучат себе да стучат.Все члены ветру открыты,Смерзаясь, пальцы нудят.А чёртовы «мессершмитты»Гудят себе да гудят.Шатаются, будь им пусто!И так уж волчий уют…То пару снарядов пустят,То очередью польют.Червяк, прицельная точка,Ныряй в канаву, в овраг!А тут ещё эта бочка,Проклятый внутренний враг!Привычная к жутким играм,Безжалостная в борьбе,Она через кузов тигромПодкрадывается к тебе,То мелкой трусцой, то рысью, —Попробуй уйди, дружок! —То вдруг, невзначай, по-рысьиМетнёт из угла прыжок.Борясь со зверьём ребристым,На ловкость выбрав патент,Становится эквилибристомВаш собственный корреспондент.Когда ты в неравном спореДушой и телом ослаб,Мелькнёт, как маяк, на взгорьеЖеланный армейский штаб… 5 С гусиным крапом на телеОт каторжного путиМечтаешь в политотделеПриют и уют найти.Но ты новичок. Профан ты.Привыкни жить не спеша.Пока найдёшь коменданта,Примёрзнет к рёбрам душа.Он тянет вино из фляжки,В поджарку упрятав нос.Мусолит твои бумажки,Лениво ведёт допрос.Утрёт слюнявые губы,Пыхнёт дымком и потом,Рыгнув перегаром грубо,Пространство проткнёт перстом.И ты, ругаясь по-русски,Послав его в те места,Бежишь по селу впритрускуПо азимуту перста.Уж больше не ждёшь ты чуда,Не веришь, что мир хорош.Сто изб обойдёшь, покудаНачальство своё найдёшь…«Смирись ты, судьба тупая!Окончен страданьям срок!» —Ты думаешь, переступаяЗаветной избы порог.Но тут встаёт величавый(Лихач, сердцеед и франт!),Умытый, побритый, прыщавыйНачальничий адъютант.От власти своей в восторге,Он басом на всех орёт.Начпроды и военторгиСуют ему яства в рот.Хоть все ордена и медалиЗвенят на твоей груди,Смирись и к прыщавой швалиПочтительно подойди.Снеси униженья молча,Лизни в подходящий момент.С волками воет по-волчьиВаш собственный корреспондент.Что стал, от стыда сгорая,Ломать себя нелегко?Привыкнешь дружок, до раяЕщё шагать далеко… 6 Пропел я это начало(Быль молодцу не укор!),И вроде как полегчалоНа сердце моём с тех пор,И вроде как оборваласьМоей жестокости нить,Хотя бы и полагалосьЕщё кой-кого казнить.Предчувствую я заране —Блюстители скажут мне:«Как смел ты о всякой дряниПисать на святой войне?Наместо баталий дивных,Как смел ты, жалкая тварь,Воздвигнуть свалку противных,Похожих на маски харь?»Обстрелян вопросов градом,Отвечу я, не таясь:«Нередко с доблестью рядомГнездятся плесень и грязь.Святое мы не порочим,Но нам ли таить грехи?А о святом, между прочим,Писали и мы стихи.Что в нашей жизни отличноИ дряни какой процент —Об этом знает приличноВаш собственный корреспондент.Кто песне своей заранеЛишь доблесть даёт в удел,Тот сам расчищает дряниДорогу для грязных дел».

От пушки на лугу косая тень.Над лугом ласточки скользят легко.Сегодня — твоего рожденья день.А ты за Камой где-то, далеко. Иван-да-марья, и ромашки цвет,И васильки в пшенице на пути.Нарвать бы здесь большой-большой букетИ к изголовью тихо принести. Поцеловать бы руку и уйтиОпять сюда, к истоптанным лугам.Да нам пока заказаны путиС полей войны к родимым очагам. Жар-птица чертит не для нас круги,И серый волк не ждёт меня в тайге.Солдату скороходы-сапогиС царевичевых ног — не по ноге. Проснись и платье светлое надень,А в косу — колокольчик голубой.Сегодня твоего рожденья день.Ты не одна — душа моя с тобой.

Болотная мутная ночь белобрыса.На влажных гнилушках зелёная цвель.Тоска, как облезлая, старая крыса,Опять в темноте заползла за шинель. Опять ей помучить меня захотелось.Луну утащила с подзвёздных высот,Под влажной шинелью на теле пригрелась,Безжалостно, медленно сердце сосёт. Крысиные зубы прогрызли аорту,По капле из жил утекает тепло…Да сгинь ты, проклятая, ну тебя к чёрту!И без тебя на войне тяжело.

Тьма залепила окна густо.Луна сквозь тучи светит мутно.А в доме без хозяйки пустоИ холодно и неуютно. Влажна и холодна подушка.Дом полон сыростью подвала.Внизу бессонная кукушкаДвенадцать раз прокуковала. В дупле, на дубе, спит синица.Кузнечик спит в траве медвяной.Спят дети. Только мне не спится,Как той кукушке деревянной. Ночные шорохи зловещи,Как недомолвки, как утайки.И бессловесно шепчут вещи,Что в доме пусто без хозяйки. Как великаньи пальцы, трётсяО стёкла старой ели хвоя.Пока хозяйка не вернётся,Душа не обретёт покоя.

Скрежеща, разрывая ткани, круша,Вломились, ночного громилы грубей.И тогда у иных задрожала душа,Как испуганный воробей. Когда берлинский убийца кралГорода и пространства нашей Руси,Они, переваливая за Урал,Шептали: — Господи, пронеси! Позабыв довоенные клятвы и лесть,Эта шваль уползала с дрожью в ногах,Предоставив солдатам высокую честьУмирать в подмосковных снегах. Под уютным солнцем тёплых широт,На свободе считая ослов,Эта шваль набивала слюнявый ротМешаниной английских слов. Променяв без грусти наш северный крайНа манящий рай абрикосов и слив,Эта шваль лебезила авансом: — Гуд бай!Хау ду ю ду? Лонг лив! Но солдаты берлинскому пошлякуПоломали череп, спесь и ребро.Шваль, возринув, потребовала, чтоб к штыкуПриравняли её перо. По штабным тылам порхнув петушком,Выше тучи взмыл беззаветный нахал,На афиши выполз «фронтовиком»И кричит:Я пахал!Я пахал!Я пахал!!!

За селом трава по колено.Дон течёт, берегами сжат.В сладком смраде смертного тленаВражьи трупы лежат. Где — в Варшаве или в Париже —Первый раз обагрил тесакЭтот, нами убитый, рыжий,Конопатый пруссак. Будет гнить он вот здесь, в долине,Или раков кормить в Дону?Пусть рыдает жена в Берлине!Мне не жалко жену! Стало сердце как твёрдый камень,Счёт обиды моей не мал.Я ведь этими вот рукамиТрупы маленьких поднимал. Гнев мне сердце сжимает яро.Дай, судьба, мне веку и сил!Я из дымной прорвы пожараБратьев раненых выносил. Смерть! Гони их по мёртвому кругу,Жаль их тысячью острых жал!Я ведь этими пальцами другуВ миг кончины веки смежал. Ненавижу я их глубокоЗа часы полночной тоскиИ за то, что в огне до срокаПобелели мои виски. Ненавижу за пустошь пашен,Где войной урожай сожжён,За тоску и тревогу нашихОдиноких солдатских жён.

На город, зловеще окрашенный заревом,Срывается ярость грохочущих глыб.А небо над ним как гигантский аквариум,Где плавают стаи диковинных рыб.Сирена, несчастий и бедствий пророчица,Рычаньем к земле прибивает траву.И бедному разуму верить не хочется,Что это Москва не во сне — наяву.

Грузовики, рыча, неслись куда-то,Валялись трупы беженцев в пыли.Два пехотинца пленного солдатаС передовой в армейский штаб вели. У самого шоссе, воронку вырыв,Убила бомба четверых ребят,И, побледнев, один из конвоировЗанёс над немцем кованый приклад. Другой взглянул в глаза и понял сразу.И на плечо легла его рука:— Уйми себя… Не надо… По приказуМы в штаб живым доставим «языка». Был день. Был зной. Горела ярко хата,Вой «мессершмиттов» замирал вдали.Два пехотинца пленного солдата,Скрипя зубами, по шоссе вели.

Дорогая, хорошая, сердце моё!Как медлителен времени бег!Третий раз эта ночь поднимает в ружьёИ бросает на чёрный снег. Успокоилось. Лёг. Задремал слегка.Вижу в дымке поволжский плёс.Слышу шелест шагов. И твоя рукаЧуть коснулась моих волос. Мы над волжским простором вдвоём стоим.В складках туч проступил рассвет.И молчаньем твоим, и дыханьем твоимЯ на свежем ветру согрет. Журавли улетают на юг, трубя,Тянет холодом зимних дней.Никого я не знаю лучше тебя:Ближе, ласковее, родней. Журавли улетают на юг в вышине.Разве мы их вернём назад?..Вновь команда: «В ружьё!» Опять по стенеХлещет крупный свинцовый град. Если снайпер чужой облюбует меня,Гряну навзничь, руки вразброс, —Вспомни крик журавлиный, рождение дня,Ветер, молодость, волжский плёс.

Всё тяжелее день ото дняВозраста ноша.Реже друзья называют меняЛасковым словом — «Алёша». Я на судьбу не жалуюсь. Что ж,Так бывает со всеми.Не переспоришь, не обойдёшьНеумолимое время. Все на его перекличке равны.Все сосчитаны чохом.Встретим же первый намёк сединыПервым тяжёлым вздохом. Впрочем, не рано ли?.. Погоди,Грусть ни к лицу, ни к дому.Сердце-то, сердце в твоей грудиБьётся по-молодому. Снова весна завила плющи.Дворик тополю тесен.Песни в броженье… Не расплещиМолодость этих песен.

В лопухах и крапиве дворик.За крыльцом трещит стрекоза.Терпкий корень полыни горек,Как невыплаканная слеза. Тополя и берёзы те же,Та же пыль на кресте дорог,В подвечерье, как гость заезжий,Я ступил на родной порог. В этот тихий канун субботы,Так знакомы и так близки,Руки, жёсткие от работы,Не коснутся моей щеки. Робкой радостью и тревогойНе затеплится блеклый взгляд.Над последней твоей дорогойОтпылал последний закат. Жизнью ласковой не пригрета,Ты не верила, не ждала.И у самой грани рассветаПриняла тебя злая мгла. Всё, о чём ты мечтать не смела,Всё, что грезилось нам во мгле,Вешним паводком, без предела,Разлилось по родной земле. Встань, изведавшая с избыткомДоли мучениц-матерей,Выйди в сени, открой калитку,Тихим словом сердце согрей. …Не порадует небо синью,Если дым залепил глаза.Песня встала в горле полынью,Как невыплаканная слеза.

Стали в августе ночи длинны, темны,Осень в стёкла стучит дождём,Дочка шепчет: — Мама, дойдём до войныИ его домой приведём. — Что ты, ласточка!Слышишь, как плачет дождь!Заплутала в дожде луна.Разве ты его в дальних лесах найдёшь?Ночь сегодня темным-темна. Спи, забудься, касатка! Дыши легко.Перепутала ночь пути.Ты совсем ещё крошка. Война далеко.И тебе до неё не дойти. Мы в письме нарисуем ручку твою,А письмо отдадим стрижу.Хочешь, доченька, песню тебе спою?Хочешь, сказочку расскажу? Глухо капли дождя по стеклу стучат.Притаился ребёнок, смолк…— На добычу поджарых своих волчатВывел тощий немецкий волк. Волк ползёт по просторам твоей земли,Хочет крови твоей добыть.Чтобы воины наши домой пришли,Надо злого волка убить. Твой отец с победой вернётся домой,Приласкает дочку свою.Ты уснула, пушистый зайчонок мой,Баю-баюшки, баю-баю!..

Мой сын синеглазый!В тревожные, грозные дниПрочти эти строкии в памяти их сохрани.Я жить, побеждая, хочу,но война есть война.И если фашистская пулямой путь оборвёт,Заменит отца тебенаша большая страна,И сердце моёв твоей груди оживёт.Я в трудное времяисполню свой долг до конца,Тебе не придётся краснеть,вспоминая отца.

Лица в ожогах мороза, бессонницей долгой измяты.Радости, скорби, печали замкнуты в тесном кругу.Снова, железными дятлами, в чаще стучат автоматы,Снова, сжимая винтовки, лежим на шершавом снегу. И нарастает волненье до нервного тика, до боли.Посвисты пуль над окопом. Тусклые вспышки в лесу.Встали бы в рост на поляне! Вышли в атаку бы, что ли.Мы бы рванулись навстречу, штык вынося на весу. Сдвинута набок литая каска на ближнем соседе.Невозмутимо спокойна эта большая спина.Он не торопится. Знает — враз не прорваться к победе —Вытерпеть, выдюжить надо. Тяжко? На то и война.

Вот бомбами разметанная гать,Подбитых танков черная стена.От этой гати покатилась вспятьНемецкая железная волна. Здесь втоптаны в сугробы, в целинуСтальные каски, плоские штыки.Отсюда, в первый раз за всю войну,Вперед, на запад, хлынули полки. Мы в песнях для потомства сбережемНазванья тех сгоревших деревень,Где за последним горьким рубежомКончалась ночь и начинался день.