Стихи Давида Самойлова

Полночь под Иван-Купала.Фронта дальние костры.Очень рано рассветало.В хате жили две сестры. Младшая была красотка,С ней бы было веселей,Старшая глядела кротко,Оттого была милей. Диким клевером и мятойПахнул сонный сеновал.На траве, еще не мятой,Я ее поцеловал. И потом глядел счастливый,Как светлели небеса,Рядом с этой, некрасивой,—Только губы и глаза. Только слово: «До свиданья!» —С легкой грустью произнес.И короткое рыданьеС легкой грустью перенес. И пошел, куда не зная,С автоматом у плеча,«Белоруссия родная…»Громким голосом крича.

Когда среди шумного балаОни повстречались случайно,Их встреча, казалось сначала,Была не нужна и печальна. Он начал с какого-то вздораВ своем ироническом тоне.Но, не поддержав разговора,Она уронила ладони. И словно какая-то силаВозникла. И, как с палимпсеста,В чертах ее вдруг проступилаЕго молодая невеста.— Такой, как тогда, на перроне,У воинского эшелона,И так же платочек в ладониСжимала она обреченно. И в нем, как на выцветшем фото,Проявленном в свежем растворе,Вдруг стало пробрезживать что-тоБылое в лице и во взоре. Вдвоем среди шумного балаУшли они в давние даты.— Беда,— она тихо сказала,—Но оба мы не виноваты. Меж нашей разлукой и встречейВойна была посередине.И несколько тысячелетийНевольно нас разъединили. Но как же тогда, на вокзале,Той осенью после победы,—Вы помните, что мне сказалиИ мне возвратили обеты? — Да, помню, как черной вдовоюБрела среди пасмурных улиц.Я вас отпустила на волю,Но вы же ко мне не вернулись… Вот так среди шумного бала,Где встретились полуседыми,Они постигали началоБеды, приключившейся с ними. Все, может быть, было уместно:И празднества спад постепенный,И нежные трубы оркестра,Игравшего вальс довоенный.

Тогда я был наивен,Не ведал, в чем есть толк.Купите за пять гривен,А если надо — в долг. Тогда я был возвышен,Как всадник на коне.Не знал, что десять пишемИ держим два в уме. Тогда я был не этим —Я был совсем другим.Не знал, зачем мы светимИ почему горим. Тогда я был прекрасен,Бездельник молодой.Тогда не падал наземьПеред любой бедой.

Нас в детстве пугали няни,Что уведут цыгане.Ах, вы, нянюшки-крали,Жаль, что меня не украли.Бродил бы с табором лунным(Странно-туманно).Кони под месяцем юным.Запах тимьяна. Где вы, мои цыгане,Плясуны, конокрады?Где вы, мои цыганки,Где вы, сердца отрады? В поэзии нашей великойЕсть цыганская нота.И звучит эта нота,Когда уж жить неохота. («Странно-туманно.Расстались нежданно.На сердце рана,И жизнь нежеланна».) Пока луна не погасла.На свете будет цыганство:Песня, обман, лукавство,Скрипка и постоянство. Я помню цыгана ИгнатаВ городе Кишиневе.Он мне играл когда-тоО давней моей любови. («Странно-туманноВечером рано.Расстались нежданно,И на сердце рана».) Узел моей печали,Скрипка, стяни потуже…Ах, если б нянюшки знали,Как спасать наши души!

Мальчик играл в оловянных солдат,Девочка куклу качала.Этот тысячелетний обрядВесь повторялся с начала. Девочка спела свое: «Ай-люли!»Мальчик заснул героем.Ветки качались. По небу шлиТучи сомкнутым строем. Глаз не смыкая, кукла спала.И на ночном привале,В кучу сбившись у края стола,Стоя солдатики спали.

Примеряться к вечным временам,К бесконечным расстояньям —Это все безмерно трудно нам,Вопреки стараньям. Легче, если расстоянье — пядь,Если мера времени — минута.Легче жить. Труднее умиратьПочему-то.

Пахло соломой в сарае,Тело — травою и ветром,Губы — лесной земляникой,Волосы — яблоней дикой. Были на раннем рассветеЛегкие, свежие грозы.Мы просыпались. И сноваСном забывались, как дети. Утром она убегала,Заспанная и босая,С крупных ромашек сбиваяЮбкой раскосые капли. Да! Уже было однаждыСказано: остановиться!Сказано: остановиться!Остановиться мгновенью!

У меня пред тобою вина.И ее не смывает волна.Не смывает прошедшего горяБлагодать полунощного моря.У меня пред тобою вина,Что осталась на все времена,Времена, что белей и короче,Чем короткие белые ночи.

Тебя мне память возвратилаТакой, какою ты была,Когда «Не любит!» говорилаИ слезы горькие лила. О, как мне нужно возвращеньеИз тех невозвратимых лет,Где и отмщенье и прощенье,Страстей непроходящий след. И лишь сегодня на колениПаду. Ведь цену знаю самСвоей любви, своей измене.Твоей любви, твоим слезам.

Когда-нибудь я к вам приеду,Когда-нибудь, когда-нибудь,Когда почувствую победу,Когда открою новый путь. Когда-нибудь я вас увижу,Когда-нибудь, когда-нибудь,И жизнь свою возненавижу,И к вам в слезах паду на грудь. Когда-нибудь я вас застануРастерянную, как всегда.Когда-нибудь я с вами кануВ мои минувшие года.

Хотел бы сказать тебе:«Радость моя!» —Но радость мне не по годам.Хотел бы сказать тебе:«Сердце мое!» —Но сердце тебе не отдам. Хотел бы сказать тебе:«Счастье мое!» —Но счастьем я не дорожу.Раскланяюсь молчаПри встрече с тобой.И молча вослед погляжу.

А помнишь, ты была тогдаБеспамятней воды —На светлой глади ни следа,Ни складки, ни черты. Мы не останемся нигдеИ канем в глубь веков,Как отраженье на водеНебес и облаков.

А что такое мастер?Тот, кто от всех отличенСвоею сивой мастью,Походкой и обличьем. К тому ж он знает точно,Что прочно, что непрочно,И все ему подвластно —Огонь, металл и почва. Суббота, воскресенье —Другим лафа и отдых,Копаются с весельемВ садах и огородах. А он калечит лапыИ травит горло ядомС миниатюрным адомСвоей паяльной лампы. Когда заря над моремЗажжется, словно танкер,Он с мастером таким жеГотов бы выпить шкалик. Но мастеров немногоЕму под стать придется.И если не найдется,Он выпьет с кем придется. Не верь его веселью,Ведь мастера лукавыИ своему издельюЖелают вечной славы, А не похвал в застольеПод винными парами.Зачем? Ведь он же мастер,И смерть не за горами.

Все, братец, мельтешим, все ищем в «Литгазете»Не то чтоб похвалы, а все ж и похвалы!Но исподволь уже отцами стали дети,И юный внук стихи строчит из-под полы. Их надобно признать. И надо потесниться.Пора умерить пыл и прикусить язык.Пускай лукавый лавр примерит ученицаИ, дурней веселя, гарцует ученик. Забудь, что знаешь все! Иному поколеньюДано себя познать и тратить свой запал.А мы уже прошли сквозь белое каленье,Теперь пора остыть и обрести закал. Довольно нам ходить отсюда и досюда!А сбиться! А прервать на полуслове речь!Лениться. Но зато пусть хватит нам досуга,Чтоб сильных пожалеть, а слабых уберечь. Теперь пора узнать о тучах и озерах,О рощах, где полно тяжеловесных крон,А также о душе, что чует вещий шорох,И ветер для нее — дыхание времен. Теперь пора узнать про облака и тучи,Про их могучий лет неведомо куда,Знать, что не спит душа, ночного зверя чутче,В заботах своего бессонного труда. А что есть труд души, мой милый стихотворец?Не легковесный пар и не бесплотный дым.Я бы сравнил его с работою затворниц,Которым суждено не покидать твердынь. Зато, когда в садах слетает лист кленовый,Чей светлый силуэт похож; на древний храм,В тумане различим волненье жизни новой,Движенье кораблей, перемещенье хмар. И ночью, обратись лицом к звездам вселенной,Без страха пустоту увидим над собой,Где, заполняя слух бессонницы блаженной,Шумит, шумит, шумит, шумит морской прибой.

Начнем с подражанья. И этоНеплохо, когда образец —Судьба коренного поэта,Приявшего славный венец. Терновый, а может, лавровый —Не в этом, пожалуй что, суть.Пойдем за старухой суровой,Открывшей торжественный путь. И, сами почти уже старцы,За нею на путь становясь,Напишем суровые стансыСовсем безо всяких прикрас. В тех стансах, где каждое словоДля нас замесила она,Не надо хорошего слогаИ рифма пусть будет бедна. Зато не с налету, не сдуру,Не с маху и не на фу-фу,А трижды сквозь душу и шкуруПротаскивать будем строфу. Великая дань подражанью!Нужна путеводная нить!Но можно ли горла дрожаньеИ силу ума сочинить? И как по чужому каркасуСвое устроенье обжать?И можно ли смертному часуИ вечной любви подражать? Начнем с подражанья. Ведь позжеПридется узнать все равно,На что мы похожи и гожиИ что нам от бога дано.

Декабрь. И холода стоятВ Москве суровой и печальной.И некий молодой солдатВ шинели куцей госпитальнойТрамвая ждёт.Его семьяВ эвакуации в Сибири.Чужие лица в их квартире.И он свободен в целом мире.Он в отпуску, как был и я. Морозец звонок, как подкова.Перефразируя Глазкова,Трамваи, как официантки,Когда их ждёшь, то не идут. Вдруг снег посыпал. Клочья ваткиСлетели с неба там и тут,Потом всё гуще и всё чаще.И вот солдат, как в белой чаще,Полузасыпанный стоитИ очарованный глядит. Был этот снег так чист и светел,Что он сперва и не заметил,Как женщина из-за углаК той остановке подошла. Вгляделся: вроде бы знакома.Ах, у кого-то из их домаБывала часто до войны!И он, тогда подросток праздный,Тоской охваченный неясной,За ней следил со стороны. С ухваткой, свойственной пехоте,Он подошёл:— Не узнаёте? —Она в ответ:— Не узнаю.— Я чуть не час уже стою,И ждать трамвая безнадёжно.Я провожу вас, если можно.— Куда?— Да хоть на край земли.Пошли? —Ответила:— Пошли. Суровый город освежёнБыл медленно летящим снегом.И каждый дом заворожёнЕго пленительным набегом.Он тёк, как лёгкий ровный душ,Без звука и без напряженьяИ тысячам усталых душДарил покой и утешенье, Он тёк на головной платок,И на ресницы, и на щёки.И выбившийся завитокПлыл, как цветок, в его потоке.Притихший молодой солдатЗа спутницей следил украдкой,За этой выбившейся прядкой,Так украшавшей снегопад. Была ль она красива? СразуО том не мог бы я сказать.Конечно, моему рассказуКрасавица была б под стать!Она была обыкновенной,Но с той чертою дерзновенной,Какую могут обрестиЛет где-то возле тридцатиИные женщины.В них естьСмешенье скромности и риска.Беспечность молодости близко,Но зрелости слышнее весть.Рот бледный и немного грубый.Зато как ровный жемчуг зубы.И затаённая душаВ её зрачках жила стыдливо.Она не то чтобы красиваБыла, но просто хороша.Во всяком случае, солдатуОна казалась таковой,Когда кругом была объятаЛетучей сетью снеговой.(Легко влюблялись мы когда-то,Вернувшись в тыл с передовой.) Я бы ещё сказал о ней.Но женщины военных днейВ ту пору были не воспеты,Поскольку новые поэтыНе научились воспевать,А не устали воевать.Кое-кого из их числаУже навеки принялаЗемля под сень своих просторов:Кульчицкий, Коган и Майоров,Смоленский, Лебский и Лапшин,Борис Рождественский, Суворов —В чинах сержантов и старшинИли не выше лейтенантов —Созвездье молодых талантов,Им всем по двадцать с небольшим… Шли по Палихе, по Лесной,Потом свернули на Миусы.А там уж снег пошёл сплошной,Он начал городить турусыИ даже застил свет дневной. — Я здесь живу. А вам куда?— Мне никуда. Но не беда —Переночую на вокзале.А там!.. Ведь есть же города,Куда доходят поезда… —Они неловко помолчали.— А можно к вам? —Сказала:— Да. Прошли заснеженным двором.Стряхнули снег. Вошли вдвоёмВ её продрогшую каморку.— Сейчас мы печку разожжём, —Сказала. И его восторгуПришёл конец. Так холоднаБыла каморка и бедна. Но вскоре от буржуйки дымнойПошло желанное тепло.В окне, скрывая холод зимний,Лепились хлопья на стекло.Какая радость в дни войныОтъединиться от погоды,Когда над вами не вольныЛихие прихоти природы!(Кто помнит: стужа, и окоп,И ветер в бок, и пуля в лоб.) Он отвернулся от окна,От города, от снегопадаИ к ней приблизился.— Не надо, —Сказала. Сделалась бледна.Он отступился. Вот досада!Спросила:— Как вас звать? —Сказал.— А вас как? —Отвечала:— Клава. В окне легко и величавоВарился зимний снежный бал.Кружила вьюга в темпе вальса,Снег падал и опять взвивался.Смеркалось. СветомаскировкуОна спустила. ПодалаКартошку. И полулитровкуДостала. В рюмки разлила. Отделены от бури снежнойБумажной шторкою ночной,Они внимали гул печной.И долго речью безмятежнойИх ублажал печной огонь.Он в руки взял её ладонь. Он говорил ей:— Я люблю вас,Люблю, быть может, навсегда.За мной война, печаль и юность,А там — туманная звезда. —Он говорил ей:— Я не лгу,Вы мне поверьте, бога ради,Что, встреченную в снегопаде,Вас вдруг оставить не могу!.. Такой безвкусицей банальной,Где подлинности был налёт,Любой солдатик госпитальныйМог растопить сердечный лёд.Его несло. Она внимала,Руки из рук не отнимала.И, кажется, не понимала,Кто перед ней. И поняла.И вдруг за шею обнялаИ в лоб его поцеловала.Он к ней подался. К ней прильнул.Лицом уткнулся ей в колени.И, как хмельной, в одно мгновеньеУснул… Как так?.. Да так — уснул.Вояка, балагур, гусарСпал от усталости, от водки,От теплоты, от женских чар.И его руки были кротки.Лежал, лицо в колени пряча,Худой, беспомощный — до плача.Подумала: куда в метель?И отвела его в постель. Проснулся. Женское теплоПочувствовал в постели смятой.Протёр глаза. Был час десятый.И на дворе ещё мело. Записка: «Я вернусь к пяти,Если захочешь, оставайся». Кружилась вьюга в темпе вальса.Успела за ночь заместиОна Тверские и ЯмскиеИ все проезды городские,Все перепутала пути.С пургой морозы полегчали,И молодой солдат в печалиРешал — уйти иль не уйти?.. Да и меня в иное времяПечаль внезапно пронялаО том, что женщина ушлаИ не появится в поэме.Хотел бы я её вернуть,Опять идти под снегопадом…Как я хотел бы с нею рядомВ тот переулок завернуть! Как бы хотел, шагая с ней,Залюбоваться снегом, жестом,Вернуть и холод этих дней,И рот, искусанный блаженством… Я постарел, а ты всё та же.И ты в любом моём пейзаже —Свет неба или свет воды.И нет тебя, и всюду ты. Что я мечтал изобразить?Не знаю сам. Как жизни нитьНепрочная двоих связала,Чтоб скоро их разъединить?Нет, этого, пожалуй, мало.Важней всего здесь снегопад,Которым с головы до пятМосква солдата обнимала. Летел, летел прекрасный снег,Струился без отдохновеньяИ оставался в нас навек,Как музыка и вдохновенье… Учусь писать у русской прозы,Влюблён в её просторный слог,Чтобы потом, как речь сквозь слёзы,Я сам в стихи пробиться мог.

Поэзия должна быть странной,Шальной, бессмысленной, туманнойИ вместе ясной, как стекло,И всем понятной, как тепло. Как ключевая влага чистойИ, словно дерево, ветвистой,На всё похожей, всем сродни.И краткой, словно наши дни.

Куда мне деватьсяот этих забот ежедневных,От детских хотений и частых простуд?Одно утешенье, что где-то в деревьяхЗакатные зори растут. Куда мне деватьсяот ссор и от дома в разоре,От дружеских встреч и претензий родни?Одно утешенье, что позже вечерние зориПылают в деревьяхи дольше становятся дни. Куда мне уйти?И какие найти мне решенья?Не лучше ль идти,не противясь, куда поведёт?Не знаю. Не знаю. Одно утешенье,Что шире зари разворот.

Всё есть в стихах — и вкус, и слово,И чувства верная основа, И стиль, и смысл, и ход, и троп,И мысль изложена не в лоб. Всё есть в стихах — и то и это,Но только нет судьбы поэта, Судьбы, которой обречён,За что поэтом наречён.

Стих небогатый, суховатый,Как будто посох суковатый.Но в путь, которым я иду,Он мне годится — для опоры,И на острастку пёсьей своры,Для счёта ритма на ходу.На нём сучки, а не узоры,Не разукрашен — ну и что ж!Он мне годится для опоры,И для удара он хорош!

Дождь пришёл в городские кварталы,Мостовые блестят, как каналы,Отражаются в них огоньки,Светофоров цветные сигналыИ свободных такси светляки. Тихо радуюсь. Не оттого ли,Что любви, и надежды, и болиМне отведать сполна довелось,Что уже голова побелелаИ уже настоящее делоВ эти годы во мне началось. И когда, словно с бука лесного,Страсть слетает — шальная листва,Обнажается первооснова,Голый ствол твоего существа.Открывается графика ветокНа просторе осенних небес. И не надо случайных чудес —Однодевок иль однолеток. Эй, листва! Постарей, постарей!И с меня облетай поскорей!

Луч солнца вдруг мелькнёт, как спица,Над снежной пряжею зимы…И почему-то вновь приснится,Что лучше мы, моложе мы, Как в дни войны, когда, бывало,Я выбегал из блиндажаИ вьюга плечи обнимала,Так простодушна, так свежа; И даже выстрел был прозраченИ в чаще с отзвуками гас.И смертный час не обозначен,И гибель дальше, чем сейчас…

Жили на свете ЛоттаИ Гензель — лесной стрелок…Куда ты летишь по ветру,Ясеневый листок? Лотта была женоюВальдмана-лесника.И часто певала песнюЯсеневого листка. Лотта детей рожала,Пекла, варила обед.Тихо в лесной сторожкеЖили двенадцать лет. Тринадцатый год, недобрый,Взлетел к сверчку на шесток…Куда ты летишь по ветру,Ясеневый листок? В тот год явился в сторожкуГензель, лесной стрелок.И пил он с Вальдманом пиво.И Вальдман поспать прилёг. А Гензель шутил с Лоттой,Рукою к себе привлёк…Куда ты летишь по ветру,Ясеневый листок? И Лотта его полюбила,Своей любви не стыдясь,Поскольку любила в жизниПоследний и первый раз. И Вальдману повинилась.И тот сказал: «Не виню».— Спасибо, — сказала Лотта. —Тебе я не изменю. И вышел он в лес дремучий,В предутреннюю полумглу.И взял он свой лук певучий,И верную взял стрелу. И он подошёл к поляне,Где спал беспечный стрелок.И лук натянул певучий,Стрелу же послать не мог. — Зачем причинять ей горе!И чем я ему воздам? —Пошёл он в густой орешник,Сказал зелёным кустам: — В зелёные руки возьмитеПевучий мой лук и стрелу,И сердце моё пробейте,Чтоб я не доверился злу. И выпустил верный орешникСтрелу изострённую ту.Но ворон, с ясеня прянув,Её подхватил на лету. И внятно прокаркал ворон:— Зазря себя не губи.Ведь Лотта твоя умирает.И скоро умрёт от любви. Пришёл он домой. И ЛоттаСказала: «Прости, мой друг».Он молча сидел у постели.И дети стояли вокруг. Потом в её изголовьеМедовую свечку зажёг…Куда ты летишь по ветру,Ясеневый листок? А утром закрыв сторожку,С детьми пошёл на восток…Куда ты летишь по ветру,Ясеневый листок? Так кончилась повесть про ЛоттуИ Вальдмана-лесника.Лучше не пойте песнюЯсеневого листка.

— Вставайте, ваше величество!— К чёрту! Который час?— Вставайте, ваше величество.Дело касается вас. — Сам пусть дела решаетСтарый лентяй сэр Джон!— Ваш канцлер, ваше величество,Этим кинжалом сражён! — Как это? За убийствоБудете казнены…— Но вы отреклись от престолаВ пользу вашей жены! Ваш канцлер не понял этогоИ был сегодня смещён,Смещён ударом кинжала.И я за это прощён. У нас уже новый канцлер:Юный герцог сэр Грей…— Этот юбочник — канцлер?Эй, стража, ко мне скорей! Эй, молодцы, за мною!Бейте бунтовщиков!— В ваших подвалах, сударь,Для стражи хватило оков. А те, на кого не хватило,Валяются там, во рву!..— Но я ваш король, сударь,Покуда ещё живу! — Архиепископ и гвардия,Народу подав пример,В полночь уже присягнулиВашей супруге, сэр! Исполнить три ваших желанья —Такой поступил приказ.А с третьими петухамиОтправить к господу вас! — Как милостива королева!Её поблагодари.Ведь я бы её ухлопал,Не дожидаясь зари. Вели, чтоб стучались в двериТаверны «Кум королю».Будите красотку Мэри,Которую я люблю. Скажите, что некий пропойца,Который был королём,Просил, чтоб красотка МэриПрислуживала за столом. Катите бочонок токайского,Хочу умереть хмельной.А вас за стол приглашаю,Любезный убийца мой! Второе моё желанье:Острей наточите кинжал.Тот недостоин короны,Кто её не удержал. А третье моё желанье,Чтобы к началу дняВы мадам королевуЗарезали, а не меня! — Тут принесли токайское.И долго, себя веселя,Они хохотали над шуткойБывшего короля… Над шуткою ко-Над шуткою ро-Ля!А-а!