Азалия

Хорошее

Вороны в висках Сначала исчез смех. Не сразу, не так, чтобы в одно утро он проснулся и обнаружил: всё, внутри пусто. Просто однажды он заметил, что не смеялся уже несколько дней. Потом оказалось — несколько недель. Впрочем, смеяться вокруг не перестали. Сосед за стеной каждый вечер включал телевизор. Оттуда доносился тот особый, поставленный хохот, которым заливаются люди, обязанные убедить зрителя, что жизнь продолжается. Он лежал на кровати и слушал. Иногда ему казалось, что этот смех доносится из другой квартиры. Иногда — из другой жизни. За окном высился человейник. Двадцать четыре этажа бетона и стекла, в каждом окне — чья-то маленькая, освещённая жизнь. На третьем кто-то гладил рубашку. На седьмом женщина кормила ребёнка. На двенадцатом мужчина стоял у окна с телефоном. На восемнадцатом мигала гирлянда. На двадцать втором двое двигались так медленно, будто их показывали под водой. Он не знал этих людей. Они не знали его. И всё же иногда казалось, что весь этот дом дышит одним организмом, а его квартира — маленькая клетка внутри огромного лёгкого. Скука не входила в квартиру. Она уже была внутри. Сидела на кухне. Лежала на диване. Спала рядом, положив холодную руку ему на плечо. В тот вечер дождь начался после девяти. Он выключил свет и подошёл к окну. Фонари размазывались в мокром стекле, машины оставляли на дороге длинные светящиеся полосы. Он открыл створку, впуская холодный воздух, и вдруг услышал музыку. Очень тихую. Настолько тихую, что сначала решил: показалось. Мелодия была знакомой, но он не мог вспомнить, откуда её знает. Она звучала будто в соседней квартире. Потом — этажом выше. Потом — прямо за стеной. Он приложил ладонь к обоям. Музыка исчезла. Он убрал руку. Снова появилась. Без звука. Именно это его напугало. Ноты не существовали в воздухе, но каким-то образом попадали в голову. Он различал мелодию, чувствовал ритм, угадывал инструменты — хотя вокруг стояла абсолютная тишина. Он сел на край кровати. — Хватит. Музыка прекратилась. На кухне в стакане гостил спитой вконец пакетик чая. Он заваривал его утром, потом забыл выбросить, потом забыл снова. Теперь вода стала коричневой, а на поверхности плавала тонкая радужная плёнка. Он поднял стакан, посмотрел на свет. — О'кей, — сказал он пустоте. И поставил стакан обратно. Ему вдруг показалось, что пакетик шевельнулся. Он отвернулся. И тогда услышал крик. Внутри головы. Резкий, хриплый, многоголосый. Он схватился за виски. Вороны. Он почему-то сразу понял, что это вороны. Их было много. Они били крыльями где-то за глазами, царапали когтями изнутри черепа, рвали голосовые связки его мыслей. Он пошёл в ванную и включил воду. Холодная струя ударила по лицу. На несколько секунд стало легче. Он поднял голову. В зеркале стоял человек с мокрыми волосами. Отражение моргнуло. Он — нет. Отражение медленно улыбнулось. Не улыбкой даже, а намёком на неё. И сразу стало обычным. Он долго не двигался. Потом выключил воду и вернулся в комнату. Телефон лежал экраном вверх. Ни одного сообщения. Последнее было отправлено три дня назад: «Как ты?» Он так и не ответил. «Нормально» было неправдой. «Плохо» — слишком честно. «Не знаю» — требовало продолжения. Он положил телефон. На экране вспыхнуло: 1 новое сообщение. Он открыл. Пусто. Положил. Снова: 1 новое сообщение. Он написал: «Кто ты?» Ответ пришёл сразу: «Я живу напротив». «На каком этаже?» «На твоём». Он медленно поднял голову. Его квартира была на девятом этаже. В доме через двор, метрах в сорока, на девятом этаже горело окно. Он подошёл ближе и увидел человека. Тёмный силуэт стоял у стекла. Силуэт поднял руку. Он тоже поднял руку. Потом человек напротив постучал по стеклу. Три раза. Тук. Тук. Тук. Звук пришёл не с улицы. Он пришёл из его собственной комнаты. Он медленно обернулся. Никого. На стекле балконной двери стояли три влажных отпечатка пальцев. Изнутри. Он коснулся стекла. В ту же секунду вороны в его голове взорвались криком. И вместе с криком пришла мысль. Не его. «Ты слишком долго был один». Он отдёрнул руку. На кухне азалия стояла на подоконнике. Ещё утром она выглядела почти здоровой: несколько зелёных листьев, красные цветы, один новый бутон. Теперь один цветок наклонился вниз, другой засох. На подоконнике лежали лепестки. Он взял горшок. — Прости. Цветок шевельнулся. Едва заметно. Тонкий стебель наклонился к его руке. Лепестки коснулись кожи. Тёплые. Живые. Он закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал что-то, кроме усталости. Не радость. Просто чьё-то присутствие. Он держал цветок в ладони, а тот едва заметно дрожал. На пол один за другим падали лепестки. Красные, яркие, почти невозможные. — Я здесь, — прошептал он. Телефон зазвонил. На экране — неизвестный номер. Он ответил. Сначала была тишина. Потом дыхание. Его собственное. — Алло? На другом конце молчали. Он посмотрел на окно. Человек напротив всё ещё стоял там. — Что вам нужно? И тогда голос ответил. Очень тихо. Совершенно его голосом: — Чтобы ты наконец открыл дверь. Он повернулся к входной двери. Под ней проходила тонкая полоска света. Он был уверен, что выключал свет в коридоре. Полоска стала шире. Будто кто-то стоял с другой стороны и медленно поворачивал регулятор. Потом в дверь постучали. Тук. Тук. Тук. Вороны в висках замолчали. Впервые за много недель — полностью. Наступила тишина. За стенами жили сотни людей. Работали телевизоры. Звонили телефоны. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Город продолжал существовать. Только здесь, в его маленькой квартире, всё вдруг остановилось. Он подошёл к двери. Положил ладонь на ручку. И почувствовал, что с другой стороны кто-то тоже держится за неё. Тёплая ладонь. Через дерево. Он не открыл. Просто стоял и держал дверь. А по ту сторону кто-то очень терпеливо ждал. И в полной тишине, где уже не было ни музыки, ни дождя, ни ворон, он вдруг услышал тихий женский голос: — Не бойся. Это я была ими. Он узнал этот голос. Хотя никогда раньше его не слышал. Это она была воронами. Её голос рвал его виски изнутри. Её смех он потерял первым. А теперь она стояла по ту сторону двери. Он ничего не ответил. Только сильнее сжал ручку двери.