Бесы (Лера)
Глава 3. Рассказ "Лера"
Тишина монастыря сначала была ей лекарством. Лера пила её, как святую воду, — большими глотками, обжигаясь, но не чувствуя вкуса. Мыла полы, чистила картошку, слушала колокол. Казалось, внутри наступает покой. Настоящий. Вечный. До скуки.
Скука — вот это слово оказалось главным.
Лера не заметила, как покой стал тоской. Тоска превратилась в зевоту. Зевота переросла в глухое, ноющее желание — туда, где шумят, где пьют, где смеются, где кто-то смотрит на неё с вожделением и похотью. Ей надоело быть святой. Надоели иконы, надоели бабки в платочках, надоел отец, который звонил по воскресеньям и молчал в трубку. Захотелось праздника. С дымом, с матом, с поцелуями в тамбуре электрички.
Она сбежала ночью. Собрала рюкзак, пока сестры в келье спали, и выскользнула за ворота, даже не перекрестившись на прощание. В город вернулась утром — на попутках, замёрзшая, злая, но живая. Захотелось сразу — в бар. Самый обычный, где не спрашивают, где ты была и почему от тебя пахнет ладаном.
Григория она заметила сразу. Мужчина за пятьдесят, густая черная борода и кучерявая шевелюра, из которой так и хотелось вытащить хотя бы один завиток. Усталые глаза человека, который много видел, но ещё не разучился улыбаться. Он сидел в углу, пил виски и смотрел на неё. Просто смотрел. Не подходил. Не заговаривал. Лера не выдержала первой.
— Угостишь даму? — спросила она, плюхаясь напротив.
Он заказал виски. Она выпила залпом. Потом ещё. Потом они танцевали медляк, и его руки лежали на её пояснице так уверенно, что Лера почувствовала — вот оно. Праздник. И не надо никаких монастырей, никаких икон, никакого покоя.
В эту ночь она принадлежала ему . В его квартире, пахнущей табаком и чем-то мужским, до боли родным.
Они лежали в темноте, и Григорий говорил, что она красивая, что он ещё никогда не встречал таких девушек, что это судьба. Лера верила. Она всегда верила. Это было её главное проклятие.
Первые две недели были сказкой. Он дарил цветы, водил в рестораны, знакомил с друзьями. Называл малыш.
Лера летала. Ей казалось, что она наконец-то выбрала. Себя. А заодно и его. Но потом сказка кончилась. Как всегда.
Григорий стал пропадать. Сначала на час, потом на ночь, потом на два дня. На звонки не отвечал, на сообщения — отмалчивался. Лера сходила с ума. Караулила его под дверью, писала гневные смс, умоляла, требовала, рыдала. Психозы вернулись. Панические атаки — те самые, от которых она сбегала в монастырь, — накрыли с новой силой. Лера не спала ночами, пила успокоительное горстями, разбила зеркало в прихожей, потому что собственное отражение показалось ей чужой, ненавистной тварью.
Однажды, в приступе очередного безумия, она набрала номер матери. Не звонила ей давно — с тех пор, как родители отселили её в отдельную квартиру, подальше от младших детей.
— Мам, — простонала она в трубку.
— Что опять? — голос матери был усталым, без тени удивления.
— Он меня бросил! Понимаешь? Бросил!
— Кто на этот раз? — спросила мать. — Этот, с бородой? А предыдущий? А тот, охранник из супермаркета? Лера, когда это кончится?
Лера взорвалась. Слово за слово, крик за крик. А потом, сама не зная зачем, закричала то, что копилось годами:
— А ты помнишь, как ты меня ремнём била? Ногами пинала? Как ты делала вид, что меня нет? Как говорила «иди отсюда, не позорь нашу семью»? А?! Помнишь?!
Мать молчала. Долго. Так долго, что Лера испугалась — не бросила ли она трубку. Но она не бросила. Сказала тихо, с ледяным спокойствием:
— Всё, Лера. Я не врач, чтобы это выдерживать. Звони своему психотерапевту. Или Господу. Я тебе ни чем не смогу помочь.
И нажала отбой.
Лера осталась одна. В пустой квартире, с разбитым зеркалом, с паникой, и с чувством в груди, будто она только что потеряла последнее, что у неё было, — надежду на то, что мама когда-нибудь обнимет и скажет: «Всё будет хорошо»...
Лера бродила по городу. Заходила в кафе, пила кофе, смотрела в окно. Люди шли мимо — счастливые, влюблённые, занятые. Лере казалось, что она призрак. Невидимка, которую никто не замечает.
В метро, на станции "Достоевская", она увидела священника. Молодого, с куцей бородкой, в чёрной рясе. Стоял у края платформы, перебирал чётки и смотрел куда-то вдаль. Лера подошла. Не знала зачем.
Священник обернулся. Посмотрел на неё. Не на красное платье, не на потёкшую тушь, не на дрожащие руки. В глаза. Долго. Так, что Лера захотела отвернуться, но не смогла.
— Бороться надо, сестра, — сказал он тихо. — С бесами. Которые внутри тебя сидят. И снаружи. Которые в мужчинах этих, в алкоголе. Бесы — они везде. А ты их кормишь. Каждый раз. Каждым своим «хочу праздник».
Лера хотела ответить — остро, как умела, с вызовом. Но язык не повернулся. Священник покачал головой, перекрестил её — быстро, размашисто, по-отечески — и ушёл. Растворился в толпе, как будто его и не было.
Поезд пришёл, но Лера не села в него. Стояла на платформе, смотрела на закрывающиеся двери и вдруг поняла: всё. Финиш. Праздник кончился. Эйфория угасла. Мужчины затерялись в дыму ее мутного сознания. Даже мама — и та кончилась. Осталась только она. И этот странный, колючий, враждебный мир вокруг.
Она вышла из метро. Вдохнула холодный воздух. Достала телефон, посмотрела на список контактов. Десятки имён. Ни одного, кому можно позвонить и сказать: «Я боюсь».
Лера убрала телефон. Закурила. Выдохнула дым в серое небо и улыбнулась. Не от радости. От бессилия. Потому что, кажется, тётя Мадина всё-таки была права. И настоятельница в монастыре — тоже. И священник этот — тоже прав.
Она осталась одна. Не гордая, не свободная, не «психолог с красным дипломом». Просто — никому не нужная, нелепая девушка, которая так и не поняла, что праздник — это не когда тебя хотят на ночь, а когда есть кому вернуться.
Лера потушила сигарету. Пошла к метро. И на ходу, не глядя, удалила все приложения для знакомств. Все чаты. Все номера, которые начинались как «привет, как ты?».
Потом был вокзал. Поезд увозил её в никуда. Она смотрела в окно на мелькающие огни, и думала о том, что, может быть, когда-нибудь она научится жить без этого вечного «хочу». Без мужчин. Без праздника. Без надежды, что завтра будет лучше. Просто — жить. Как когда-то в монастыре — чистила картошку, мыла полы. Без вопроса «зачем». Без стона «почему».
В вагоне пахло жизнью и дошираком. Лера закрыла глаза и впервые за долгое время не заплакала. Потому что слёзы тоже кончились. Как всё остальное.
Отзывы
Kaibē10.04.2026
Отличное продолжение истории! По психологии - зачет)
"Бороться надо, сестра, — сказал он тихо. — С бесами. Которые внутри тебя сидят. И снаружи."
На самом деле, можно и не бороться. Бесов можно оседлать, запрячь, даже приручить, чтобы на ненужных чужих кидались. Но это довольно рискованно повторять каждому первому в домашних условиях) Лере - той пока точно рано и вряд ли в принципе будет пора: тут нужна душевная сила, как минимум равная бесовской, иначе сожрут.
Новиков Олег10.04.2026
Kaibē,
Ир, представь картину: твои слова вдруг громогласно озвучивает поп в метро! Прямо на платформе. Размахивает руками и с пасторским пылом вещает Лере: "Дитя моё, оседлай беса — да не бойся! И на нём верхом, бодро, с ветерком — прямиком в рай езжай! Главное — на поворотах крепче держись, а то заносит, бесячье отродье!"
Пассажирки замерли. Бабули перекрестились. Подростки достали телефоны — снимают попа для TikTok. А Лера стоит, хлопает глазами и думает: "Это мне сейчас религиозное благословение или инструкция к экстремальному аттракциону?)))
Но…
Ты мну, между прочим, подкинула интересную идею для следующей главы! Настолько неожиданную, что я чуть кофе на клаву не пролил от восторга.))
Что‑что, а вдохновлять ты умеешь!
ОЛЯ11.04.2026
Очень хорошо, Олег!
Новиков Олег11.04.2026
ОЛЯ, спасибо!
Еще две главы потерпите, и похороню я эту Леру. Ну, или наоборот, выйдет замуж за красавца-кавказца, и уйдет в горы!))
