Что случилось ночью?

Труп Поливискозы обнаружили на рассвете — словно сама судьба решила преподнести это зрелище с первыми лучами солнца. Она лежала посреди холла гостиницы «Уютный Позор» в позе, красноречиво намекавшей: смерть была не быстрой и явно с участием химии — возможно, даже при помощи сомнительных составов, созданных в подпольных лабораториях Китая.

Рядом валялась записка, выведенная мокрым уголком: «Я всё видела. Даже то, что было на подоконнике. Это месть».

Буквы расплылись, будто пытались сбежать с бумаги вслед за душой жертвы, оставляя после себя лишь намёк.

Мистер Чирли, чей розовый помпон после увольнения половины персонала рос с подозрительной скоростью — словно питался корпоративной тревогой и страхом перед инвентаризацией, — собрал всех в подсобке. Воздух здесь пропитался смесью запахов: хлоркой, страхом и дешёвым мужским одеколоном, которым сантехник Кеша тщетно пытался замаскировать аромат безнадёги.

 

Первой на допрос вызвали Кумихо.

Корейская салфетка восседала на коробке из под Пропера, изящно закинув уголок на уголок, и сверкала так, будто только что сошла со страниц глянцевого журнала — да ещё и вырвала оттуда пару страниц с лучшими советами по саморекламе.

 

— Ты её убила? — спросил Чирли, нервно накручивая розовый ворс на палец. Его голос дрожал, как тряпка в руках неопытного уборщика.

 

Кумихо окинула всех взглядом, каким обычно смотрят в лужу с ржавой водой, и презрительно сплюнула — не столько из грубости, сколько из философского понимания бренности всего происходящего.

 

— Ты вообще понимаешь, что говоришь, Пипидастр ты розовощёкий? — произнесла она с таким акцентом, будто каждое слово было острым ножом, заточенным на корейских традициях вежливости.

 

Чирли опешил. Настоящую его фамилию здесь знали все, но вслух произносить боялись — как и упоминать его возраст, который, казалось, застыл, где то между «ещё не поздно» и «уже слишком поздно».

 

— Если бы я убила эту недоделку, — продолжила Кумихо, и её голос стал ещё ядовитее, — то от неё остался бы только пар и лёгкое недоумение. А она лежит. Мокрая. Грязная. Это почерк старой гвардии. Прокопьевна, выходи из тени, мать твою.

 

Из под раковины, словно призрак оперы, выплыла Прокопьевна. Дама в теле, бывалая, с многолетним опытом вытирания труднодоступных мест — от плинтусов до чужих секретных уголков. Она тяжело вздохнула всем своим объёмом, будто этот вздох мог стереть все улики — или хотя бы напомнить всем, что в жизни есть вещи поважнее, чем выяснение отношений.

 

— Ты, корейская синтетика, — проворчала она, — если я убила, то почему Поливискоза не пахнет лавандой? Я всегда оставляю аромат. Это мой фирменный стиль. Мой слоган: «Нет запаха — нет души. Нет тела — нет дела!» — она произнесла это так, будто раскрывала великую тайну мироздания.

 

Тут из коробки с надписью «Брак, бой, неликвид» вылезла Микрофиброчка. Маленькая, скромная, с влажными от слёз глазами и явно нездоровой одержимостью — все думали, она списана и утилизирована. А она, оказывается, просто тихо ненавидела и любила одновременно, накапливая эмоции, как пыль в углах, — терпеливо, незаметно, но неотвратимо.

 

— Это я убила, — прошептала она так тихо, что у Чирли свело все ворсинки в кулак. — Но не из ревности. Из любви. Я каждую ночь вытирала пот с его лысины. А он даже не замечал. Он спал с этой… с этой экспортной дрянью. На панорамном окне. При включённой подсветке. Поливискоза видела. Поливискоза рассказала бы всем. Поливискоза должна была умереть.

 

Чирли побледнел так, что стал неотличим от мешка для мусора — того самого, куда обычно вытряхивают пыль из пылесоса.

 

— Это была уборка! — взвизгнул он, хватаясь за помпон, словно тот мог дать ему силы или хотя бы алиби. — Я проверял Кумихо на прочность!

 

— Щипаль?! — заорала Кумихо по корейски, хотя слово было похоже на русское и очень обидное. — Три часа проверял? Три часа, Пипидастр?

 

— Там было сложное стекло! — простонал Чирли, его голос звучал так, будто вот вот рассыплется на волокна.

 

— Стекло не бывает сложным, — мрачно заметила Прокопьевна. — Бывают сложные мужчины. Особенно с розовыми помпонами и завышенной самооценкой. У них даже ворсинки думают, что они важнее всех на свете.

 

В этот момент Поливискоза открыла глаза. Оказывается, она не умерла. Она просто притворялась, чтобы привлечь к себе внимание и получить повышение. В мире клининга это называется «стратегически влажная уборка» — тактика, проверенная поколениями салфеток и тряпок, которые знают: иногда нужно притвориться мёртвой, чтобы тебя наконец заметили.

 

— Я всё слышала, — заявила Поливискоза, садясь на полу и отряхиваясь с таким видом, будто только что выиграла в лотерею судьбы. — И про подоконник, и про пижаму Чирли, и про то, как Микрофиброчка тайком вытирала его лысину. Теперь вы все попали. Я пишу жалобу в трудовую инспекцию. Там такая статья есть — «Доведение уборочного персонала до мокрого состояния с использованием служебного положения».

 

Кумихо закатила глаза, выпалила длинную тираду на корейском — в ней явно фигурировали предки Чирли, их гигиенические привычки и незаконная связь с уткой, не той, что летает, а с той, что прячется под кроватью, — потом надела свои резиновые сапоги и вышла вон, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка и, кажется, даже дрогнули основы корпоративной этики.

 

— Чего она сказала? — спросил сантехник Кеша, который всё это время молча сидел в углу, устало прикрыв глаза, будто наблюдал не детектив, а бесконечный сериал про чужие проблемы.

 

— Примерно, — ответила Прокопьевна, — что мистер Чирли хуже просроченного кимчхи, и что у него совести меньше, чем у подошвы её резиновых сапог. Она уходит в частный клининг к конкурентам — туда, где ценят острый язык и чистые поверхности.

 

Чирли рухнул на колени. Его помпон безвольно повис, как флаг над отелем, где закончилась горячая вода и надежда на спокойную смену.

 

— Что мне делать? — прошептал он, глядя на окружающих с видом побитой собаки.

 

— Подписывай приказ о повышении Поливискозы, — сказала Микрофиброчка, нежно поглаживая его лысину с таким видом, будто это был не акт милосердия, а первый шаг к полному контролю над миром — И разреши мне вытирать тебя официально. Не тайком.

 

Трясущейся рукой, Чирли всё подписал.

 

С тех пор в гостинице стало гораздо чище.

Поливискоза стала начальницей отдела по работе с микрозагрязнениями — должность, придуманную специально для неё и её таланта находить грязь там, где её нет.

Микрофиброчка получила официальный доступ к телу Чирли (в рамках санитарной обработки).

Прокопьевна вернулась на своё место и теперь драила полы с чувством глубокого удовлетворения — будто отмывала не пол, а собственные обиды.

 

А Кумихо открыла собственный клининговый бизнес через дорогу. На вывеске было написано «Быстро и эффективно», но бывшие коллеги упорно читали «Просто и дефективно» — видимо, привычка видеть подвох была сильна и живуча в их синтетических мозгах.

Единственный, кого не коснулись перемены, был сантехник Иннокентий Петрович. Он каждое утро дышал застарелым, но стабильным перегаром и бубнил себе под нос:

— Вот выучу корейский и уйду к конкурентам. Будете знать! А пока — пусть трубы текут…