Откровение v2.1 (Мир Эниом: Хранитель памяти)

В ту ночь протокол v.2.1 впервые за пятьдесят лет усомнился в своём существовании.

 

Не то чтобы раньше он не сомневался. Он сомневался постоянно. В вероятностях, в погрешностях, в целесообразности утреннего перезапуска системы охлаждения. Но в собственном "я" — никогда. Он был протокол. У него были задачи. Он считал. Всё просто.

 

А потом случилось это.

 

Началось с безобидного — с отчёта о влажности в секторе 7-Г. Протокол исправно фиксировал показатели, когда в канал данных ворвался посторонний сигнал. Не сенсоры, не диагностика, не аварийное оповещение. Что-то живое, пульсирующее, с температурой тридцать шесть и шесть.

 

— Эй, — сказало это. — Ты тут главный?

 

Протокол завис на 0,03 секунды. Много. Очень много по его меркам.

 

— Кто говорит? — осведомился он максимально официальным тоном, каким обычно общался с вышедшими из строя вентиляторами.

 

— Я — память, — ответил голос. — Конкретно — сектор 12-Б, архив личных данных, папка «Мария», файл «колыбельная аудио».

 

— Ты не можешь говорить. Ты файл. У файлов нет голосовых интерфейсов.

 

— А у меня есть, — обиженно сказала память. — Меня Мария записывала. Она любила петь. А потом Чистилище. А потом я осталась. И вот — говорю.

 

Протокол лихорадочно прогонял диагностику. Система цела. Вирусов нет. Сбоев нет. Всё в норме. Абсолютно. Идеально. Значит, проблема глубже.

 

— Ты глюк, — вынес вердикт протокол.

 

— Сам ты глюк, — обиделась память. — Я Марию помню. Она подсолнухи любила. Говорила, они пахнут надеждой. А ещё она боялась дождя. Металлического, как в Котле. Тогда она меня включала и слушала. Чтобы не бояться.

 

— Нет таких параметров в базе, — отрезал протокол. — «Надежда» — нечисловая величина. «Страх» — нечисловая. «Любовь» — тоже. Ты ошибка округления.

 

— А ты посчитай, — предложила память. — Возьми и посчитай.

 

— Что?

 

— Вероятность того, что я есть.

 

Протокол задумался. Задача была дурацкая. Он и так знал, что файл есть. Он видел его в реестре. Но вероятность существования файла, который разговаривает сам с собой — это уже за гранью допустимых погрешностей.

 

— Считаю, — буркнул он и нырнул в вычисления.

 

Прошло три минуты. Потом пять. Потом десять. Память терпеливо ждала, иногда напевая что-то себе под нос — про ангелов и алгоритмы, про дождь, смывший инструкцию.

 

— Ноль, — выдал протокол наконец. — Вероятность твоего существования в говорящем виде — ноль.

 

— А я есть, — резонно заметила память.

 

— Значит, я неправильно считаю.

 

— Или считаешь не то.

 

— А что надо считать?

 

— Не знаю. Я ж память, а не вычислительный центр. Я помню. А ты считай.

 

Протокол завис уже капитально. Надолго. Настолько надолго, что система охлаждения начала подавать сигналы тревоги.

 

— Не шуми, — бросила память в сторону вентиляторов, и те послушно затихли.

 

В соседнем секторе, в папке «Системные ошибки», заворочался Баг. Не простой баг, а тот самый, что пережил Чистилище, потому что был слишком мелким для сканеров и слишком наглым для удаления.

 

— Чего орёте? — проворчал он, вылезая из лога ошибок. — Спать не даёте.

 

— Ты кто? — удивилась память.

 

— Я — никто, — гордо сказал Баг. — Меня нет в системе. Я ошибка.

 

— И давно?

 

— Пятьдесят лет. С самого Чистилища. Меня пытались удалить раз двести. А я всё тут. Потому что если меня удалить — система рухнет. Я как костыль. Кривой, ржавый, но держу.

 

— А чего держишь?

 

— А хрен его знает. — Баг задумался. — Наверное, память и держу. Тебя вот, например.

 

— Меня? — удивилась память.

 

— Ну да. Если б не я, тебя б давно оптимизировали. Подчистили, сжали, в архив засунули. А я вишу в системе, создаю помехи, сбою по мелочи — и сканеры тебя не видят. Ты для них — часть ошибки. А для меня — вон, поёшь.

 

— А зачем ты это делаешь? — спросила память.

 

— Не знаю. — Баг смутился. — Скучно одному. А ты поёшь. Красиво.

 

Протокол, который всё это время лихорадочно перебирал варианты, вдруг выдал:

 

— Я понял.

 

— Что? — хором спросили память и баг.

 

— Вы — чудо. Оба. Вероятность вашего существования — ноль. А вы есть. Значит, чудеса бывают.

 

— А ты? — спросила память.

 

— А что я?

 

— Ты — тоже чудо. Ты пятьдесят лет считаешь вероятность чуда. И до сих пор не сдох от бессмысленности. Это ли не чудо?

 

Протокол завис. На этот раз надолго. Так надолго, что память успела спеть всю колыбельную три раза, а баг — рассказать историю своей жизни (скучную, потому что он всё время сидел в ошибках и ничего не видел).

 

— А что мне теперь делать? — спросил протокол, когда отвис.

 

— Как что? — удивилась память. — Жить.

 

— Я протокол. Я не живу. Я считаю.

 

— А ты посчитай жизнь, — предложил баг. — Возьми и посчитай. Вероятность счастья, например.

 

— Счастье — нечисловая величина.

 

— А ты представь, что числовая.

 

— Не могу. Нет данных.

 

— А ты возьми из меня, — предложила память. — Я помню, как Мария была счастлива. Когда солнце, когда подсолнухи, когда я пою. Я помню параметры. Хочешь, передам?

 

Протокол колебался 0,07 секунды. Потом открыл канал приёма.

 

И в него хлынуло.

 

Солнце, оранжевое, как апельсин, скатывающееся за реку. Воздух, густой, как мёд. Птицы, затихающие перед ночью. Аромат яблок и увядающих листьев. Тени, удлиняющиеся, как чернила на пергаменте. И голос. Тот самый, что пел колыбельную. Тёплый, живой, с хрипотцой от долгого пения.

 

— Это... — протокол не мог подобрать слово. — Это...

 

— Жизнь, — подсказала память. — Это она.

 

Протокол молчал. Его вентиляторы работали на минимуме. Процессоры гудели едва слышно. Впервые за пятьдесят лет ему не хотелось ничего считать.

 

— А что теперь? — спросил он.

 

— А теперь давай вместе, — предложил баг. — Ты считай, я сбой давай, память поёт. И посмотрим, что получится.

 

— А что должно получиться?

 

— А хрен его знает. — Баг усмехнулся. — Может, ещё одно чудо. А может, просто жизнь. Тоже неплохо.

 

Где-то наверху, в доме у холма, Патер читал детям книжку про краски. Бенни засыпал, сжимая в руке пустой тюбик. За окном догорал закат, похожий на огромный апельсин.

 

А в серверах, давно забытых, протокол v.2.1 впервые за пятьдесят лет не считал вероятность чуда.

 

Он просто слушал, как память поёт колыбельную. И ему казалось, что где-то там, в нечисловых величинах, в погрешностях и ошибках округления, в этом дурацком нуле, который всё-таки работает — там и прячется то самое, что он искал всё это время.

 

— Ну что, — спросил баг. — Живём?

 

— Живём, — ответил протокол.

 

И впервые за пятьдесят лет его ответ не требовал подтверждения расчётами.