ПОТОК 10. КЛАДБИЩЕ

20260322

Московская земля сухая, пыльная и с крошками угля, и кирпича, и ржавых железяк. А в лагере земля — это песок, он мелкий, светлый, он движется, но медленно, неуловимо глазом.

Здесь время тикает тик-так, и часовые стрелки мерещутся в кронштейнах-флагодержателях, в пантографах трамвайных, и даже в палочке регулировщика. Там время тихо шуршит как в песочных часах или вовсе бесшумно как в солнечных часах.

Здесь воздух ходит кругами во дворах. Там воздух прилетает издалёка, шумит в ветвях сосновых, и улетает дальше и вдалёко.

Здесь стены, и пространство просачивается в подворотни, в арки, но дальше снова кружит в переулках. Там сосны верстовые столбы, пространство границ не знает и уходит на запад, на восток, на север и на юг.

Здесь бледный серый день, что дождь, что солнце, всё равно, и купол неба не сияет. Там сплошное солнце, его лучи и пятна, и солнечные зайчики, и неба бесконечность голубая.

Здесь в тишине лишь лязг колёс трамвайных, в котором слышится фантомный далёкий стук копыт и скрип телеги, скрывающейся там, за поворотом, и звук шагов на лестнице, и стук закрывающейся двери. Там в тишине лишь тишина, и шёпот ветра, и шуршанье мотылька и шелест песчинок, лишь изредка гром железнодорожного состава, что приближается, гремит и удаляется, и снова тишина.

Москва на вкус напоминает хлебную горбушку. Тот лагерь на вкус напоминает голубику и хвоинку.

Здесь Дом. Там Домик.

Здесь. Там.

Здесь он родился, там он рождался, здесь он жил, там он не жил.

И здесь и там, что общего?

Неизъяснимо.

Время, в котором живёшь, сначала воспринимаешь как должное, потом как неправильное, в конце как неправильное должное.

В конце ему надело вспоминать, он ушёл в парк.

Дорожки то сухие, то мокрые.

То снег лежит, то грязь.

Грустно это.

Скамейки деревянные, высохшие, солнцем вытепленные.

Там, где грязь, сидеть неприятно.

Со скамейки, где сухо, где солнце, деревья, умирающие сугробы, лёд на озере.

Люди вдали и редко.

Кошка болеет, наверное, умирает.

Грустно это.

В литературе грустно, когда собака умирает, а не когда кошка.

Кошка независимая, загадочная, мистическая, собака верная.

Собака человека любит, кошка терпит.

Дяди, тёти, всё вы врёте.

Около дерева звёздочки, золотые и серебряные, после нового года остались.

Грустно это.

Когда умирает человек, это горе, когда умирает собака тоже горе, когда умирает кошка.

От того, что она независимая и пр., терпит и пр. ещё одиночее и грустнее.

Дорожки то сходятся, то расходятся.

Ветки кустов сухие и пыльные.

Отличаются от деревянных скамеек: те не расцветут, а эти расцветут.

Хотя и не верится.

В интернете котики, коты, котята, кошки, весёлые такие.

Грустно это.

В грязи следы от ботинок людей и копыт лошадей, которые катают детей людей.

У лошадей глаз грустный.

Собака пробежала, пронеслась, промчалась, прорычала на ходу.

Она знает, зачем бежит.

Ребёнок бежит, остановился, руками разводит, говорит недоуменно.

А кошка знает, что она умрёт когда-нибудь?

Или скоро?

Около стены дома из земли торчат жёлто-зелёные ростки какие-то.

Даже рождение грустно.

Через дорогу сугроб умирает.

Он похож на крокодила.

Человек верит в своё бессмертие, видимо, из чувства противоречия.

Добрый человек верит в бессмертие лошади, собаки, кошки, дерева, камня, наверное, и сугроба тоже.

Солнце весеннее, грустное.

Человек потому радуется, что грустно.

Он снова вспомнил.

Во дворе дома № 57 было грустно, и в школьном саду грустно, и в летнем военном лагере около домика и около колодца грустно.

Узнавание мира грустно.

Как будто это не узнавание, а прощание.

Он выходил из парадной, переходил Бакунинскую и шёл, петляя, переулками в сторону Яузы, потом вдоль Яузы, пытаясь вчувствоваться в грусть и изнутри её понять.

Бессмысленно, бесцельно, беспричинно кружил.

Что нравилось ему в той стороне?

Запущенность.

И вздох состарившегося времени.

В конце времени (неправильно-должном) в онлайн-карте с панорамами улиц, дворов, переулков прошёл тот путь.

А он не тот.

Состарившееся время умерло.

Новое время не знало грусти, ещё не узнало, было глупым.

Вместо запущенной индивидуальности, от того и индивидуальной, что запущенная, от того и запущенной, что индивидуальная, была молодая унифицированность.

Теперь ведь старую вещь не чинят, её выбрасывают и заменяют новой.

И казалось, что даже Яуза перестала думать свои тяжёлые думы и текла бездумно.

И горбатые мостики, не задумываясь и не грустя, перешагивали Яузу.

Вот тоже.

За много лет парк на окраине Москвы похоронил и память, и время.

Но тут деревья есть, вода, земля.

Они сказали: это человеческое похоронено, а наше издревле, и сейчас и потом.

Ну, потеснилось от асфальта, а всё ещё есть.

Пока человек живёт, мир вокруг умирает.

Рождается другой мир, он для другого человека.

Потом всё повторяется, наверное.

Он сидит в своей комнате и смотрит на старые папки, рядами на полках.

Кладбище.