Вечнозелёный пень или как не опоздать на Новый Год! Часть первая.

1

 

Деревня Прокопьево. Вечер. В некоторых окнах стареньких домов всё ещё виден тёплый свет, спокойно переливающийся на снеговые придомовые нивы. В доме Тимофея Трофимовича и Настасьи Саввичны тепло, потрескивает поленьями русская печка, на столе закипает электрический самовар. Старики решили попить чаю.

- Настасья, поглядай, кого это леший в деревню принёс? Неужель, Матвеича внучок пожаловал?

- Как же, срядится!? Ево из города сюда ни калачом, ни манной небесной, ничем не заманишь. Клавка от себя на шаг не отпускат, точно привязан. У деда-то, почитай, лет пять не бывал. А ну, двинься, я тоже в окошко гляну. Да, и впрямь Матвеича сродничек. Ух, шкапчик какой широканькой! Иди поспрошай, чего у калитки-то топчется? Может, Матвеич куда подался на ночь глядя, с него станет, а может не слышит, глухой совсем стал? У Тёмы-то знать обуточка на рыбьем меху, вишь, как приплясыват.

- Как не приплясывать?! Морозец нынче доброй, так и норовит всех по своим домам разогнать. Темий, наверняка, на последнем автобусе прикатил, на свою-то «конягу» не заработал, вот и трясёт его Мороз Иваныч, пытует на прочность. И впрямь, заморозит парнягу, пойду гляну, отчего старый хрыч внучка не впускат.

- Поди, поди, Тимош. У печи валенки-то стоят, однакось, сам в морожено не обратись.

- Много ты понимашь в мороженых?! Узнать надоть што к чему.

Дед Тимофей вышел из дому. Морозный ветер сразу забрался под тулупчик. Старик поправил сбившуюся на бок ушанку и, сгорбившись, наперекор ветру пошёл через дорогу к дому деда Максима.

Прокопьево давно живёт своей особой, по теперешним временам, жизнью. В деревне всего пятнадцать домов, из которых только в пяти живут старики на пмж, так шутливо называют стационарную стариковскую жизнь приезжающие на лето разного возраста дачники. Да летом, начиная с мая месяца, деревня оживает, начинается посевная. А пока за окном зима, мороз и предпраздничные суетливые хлопоты.

- Привет, Темий. Што скачешь, словно бы олень перед случкой? Не пущат, али никого в дому нет?

- Здрасьте, Тимофей Трофимыч. Да я вот к деду приехал на все праздники… Стучу-колочу в дверь, не то не слышит, не то ушёл куда. А вы случаем не знаете, может заболел он?

- Да всё могёт быть, Темий. Чай не с железа, старые, словно сморчки сушёные. Правда, днём твой дед-от ещё живёхонек с лопатой возле дому гоношился. А ты забыл што ли? Можно с огороду в дом попасть. Матвеич на замок оттудова не запирается. Красть нечего, акромя знатной печки – зразцова-образцовой, так ежели её и захочешь - не утащишь. Заупрямицца! Ха!

- Изразцовая!

- Ну, а я как баю: зразцовая! Упрямицей не зря её Матвеич-от прозвал, с перваго разу ну никак не разжигацца. Одно слово – упрямица.

Артемий и дед Тимофей зашли через калитку в огород, еле отворили с грохотом старую дверь и ступили во двор. Пахло сеном и хвоей. Обмели снег с одёжи и сапог беспёрым веником и поднялись по скрипучим ступеням в избу деда Максима. В углу небольшой, по старинке прибранной, комнаты в старом глиняном горшке стояла, мигающая огоньками, ёлка. Дед спал около печи на диване с шерстяной шалью на пояснице. Терпкий запах меновазина и ещё какой-то дряни ярко соперничал с духмяным ароматом ёлочки.

- Эй, старый хрыч, просыпайся, к тебе внучок приехал.

Когда Максим Матвеевич открыл глаза и понял, что к чему, то переполнявшей его радости не было предела. От боли в пояснице часто покряхтывал, но искренне радовался, как дитё, получившее подарок на новогоднем детсадовском утреннике. Не знал куда внучка усадить, чем его накормить. Дед Тимофей не сразу ушёл, нужно же было понять, зачем соседский внук притащился перед самыми праздниками в деревню. Ну, не за больным же Матвеичем ухаживать!? Поди Клава ему ево срединный мотор разбила, вот и припёрся в Прокопьево свою сердешну конструкцию заново собирать. Так думал дед Тимофей, поглаживая руками ещё не остывшую «зразцовую» печь.

- Наливай, Темий, настоечки годичной давности, как знал, что понадобицца. Хороша вишнёвочка, сразу нутро разгорячит и ноги сами в пляс поскачут. И никакая хворь-хвороба ни присунется.

- Его хондроз корячит, а он гляди того и впрямь полусогнутым комаринску выкаблучивать почнёт. Не боисся, скомарь непоседливый, што совсем расплющит. Помнишь, как по осени к землице-то пригибало? Не гневи Спаса, хряпни одну стопочку, штобы мысля-то взыграла, да и хорош.

А ты Темий, чего в деревню внезапным Дедом Морозом нагрянул, а свою Санта-Клаву где позабыл? Неужель, одну праздновать оставил?

- Ээ…я…это… Ап-чхи!

- Ну что ты, Трофимыч, можно сказать, с порога зачем да почему? Пусть отдохнёт с дороги, согреется, поест покамест. А потом, если захочет рассказать, то расскажет. А нет, так и ладно. Не грусти внучок, всё наладится.

Матвеич, шаркая по давно некрашеному полу, подался на кухню. И там, гремя посудой, изредка покряхтывал. Когда Максиму Матвеевичу было лет пятьдесят, он был высоким и сильным мужчиной. Молодухи даже заглядывались на его настоящую русскую красоту: небольшая седина по вискам не портила его густой русой копны волос, глаза ровно синие самоцветы, прямой крупный нос, и фигурой в прадеда - могутный здоровяк, косая сажень в плечах. Ох, как нелегко когда-то было Анне Спиридоновне, очень видный был муженёк-от. Не то что бабы, девки липли, аки пчёлы на мёд. Но вот сколько лет минуло, Спиридоновна давно покинула своего ненаглядного, а Матвеич словно высох без неё, только глаза одни синими каменьями и светят.

Пауза затянулась, подумал Артемий, нахмурился, наклонил голову на бок и ничего не отвечал. Молча шевелил застывшими пальцами в хебешных тонюсеньких носках, но периодически громко чихал. Он пока ничего никому не хотел рассказывать, ни своему образованному деду, ни мудрому Трофимычу. Приехал к своей родной душе, может быть, проникнется пониманием к его судьбе, обогреет тёплым словом и не отпустит от себя до времени. Ап-чхи… Понять бы, до какого времени?

Трофимыч оторвался от своих мыслей и решил, что пора двигать свои старые кости до дому, громко сказал:

- Чего наладится-то? Было бы чёму налаживаться. Ладно, я до дому потопаю. Старая поди заждалась.

По деревенской дороге позёмкой крутился снег. Дома по самые окна будто засыпаны лебяжьим пухом, ветерок сдувал с деревьев пушистые белые малахайчики. Дорожки до дверей были почищены, но Трофимыч понял, с утра опять за лопату.

 

Продолжение следует.