They need to feed
«Твою мать!» — промелькнуло в голове как только открыл глаза. Вместо потолка фосфоресцирующая, напоминающая желе кожа. Долбаный холодец! А там, где полагается быть люстре — испещрённая коллоидными рубцами рожа. Она блюёт светом. Я весь в этом свете! Я и есть этот свет! Я блюю в ответ. Звуком. На мой едва слышный — связки ещё не проснулись — полузадушенный сип из необъятной тьмы начинают наползать твари. Рыбоподобные морды, оскаленные пасти, перепончатые лапы, увенчанные бритвенно острыми когтями, готовыми рвать в клочья любую подвернувшуюся плоть. Продолжаю кричать. А что ещё остаётся? Тем временем чудовища не торопятся нападать. Просто стоят полукругом, молчат, изучают. Как крысу на секционном столе. Прикидывают — сразу сожрать со всеми потрохами или поиграться малость. Кричать перестаю — бессмысленно. Понимаю, что не привязан, могу сесть, встать, даже убежать. Наверное. Проверять, впрочем, не сильно хочется — я явно не у себя дома.
«Приветствую тебя, Хродрик», — вдруг раздаётся прямо внутри моей головы голос.
«Это ты мне?» — говорю вслух. Кто-то из монстров кивает.
«Не бойся. Страх — удел слабых. Слабые — пища» — продолжает Голос-в-моей-голове.
«Так жрите! Чё встали?!». Выждал, осмотрелся, сквозь зубы сплюнул. «Зассали, твари! Витька Ковёр и не таких уламывал, из любого попадалова выползал. Фартовый я, блатной! Выходи по одному — голыми руками рвать буду!».
Не успеваю последних слов выплюнуть, как падаю наземь, вопя от безумной боли. Как будто кожу содрали, набили её толчёным стеклом да обратно натянули, обильно свежее мясо сдобрив каменной солью. Бьюсь в истерике, сопли-слюни по лицу размазываю, головой трясу как китайский болванчик. Беззащитно, растерянно.
«Мы же и так можем, Хродрик», — всё так же холодно шепчет голос.
«Какой, к чёрту, Хродрик?! Витька я! Витька Ковёр! Барыга! „Винт“ на кухне бодяжу, марьиванной балуюсь, ежели попадётся — дорогая, зараза! Чего вам от меня надо?!»
«Того самого и надо. Как это в вашем мире называется? О! Точно! Дурь нам нужна! Да поядрёнее, позабористее! И ты нам её принесёшь».
«Так вы клиенты? Так бы сразу и сказали. Налом платить будете или ещё как? Я...»
Снова приступ дичайшей, неподдающейся описанию боли.
«Жизнью твоей платить будем. Возможностью протянуть до утра».
«Умеете вы, однако, объяснять… Что за „колёса“ нужны? У меня, понимаете ли, возможности ограничены. Я — бедный студент. Иногда в ночную в морге подрабатываю...»
«Свои игрушки можешь себе оставить. Нас ими не проймёшь. В общем, запоминай: приносить будешь в двух чёрных пакетах на Староконюшенный проезд, дом пять. Постучишь три раза и оставишь у двери. Приходить нужно раз в месяц. Понял?».
«Понял. Так, а что приносить?».
«Гиппиус, Бродского, Хармса. Можешь Кафку, если найдёшь. Блаватскую и прочую подобную ересь — даже не думай! Сразу сожрём, испепелим, воскресим и по кругу. Сжигать будем медленно, осторожно, чтобы ты в сознании оставался до самой последней секунды и после — когда из Небытия по кусочку вытягивать станем. Согласен на такие условия?».
«А у меня есть выбор?».
Один из монстров, плотоядно ухмыльнувшись, покачал головой.
«Тогда согласен».
«Вот и славно. Пошёл вон».
«Молодой человек! Молодой человек! Вы тут не один в аптеке! Я по сто раз повторять не буду! Сколько вам „Коделака“? Рецепт есть?».
«Нисколько. Я передумал».
Аптекарша недоумённо покачала головой, раздражённо пробурчала что-то под нос и начала обслуживать кого-то ещё из многоликой и многоголосой толпы, а меня ноги уже несли прочь. Я и не заметил, как отмахал целый квартал. Остановился только у прилавка книжного. Слегка запыхавшись, спросил миловидную продавщицу: «Прошу прощения, почём у вас Бродский?».
