Пшенка, Данька и мороженная кура.

Каждое утро Мишка вставал пораньше, на самой зорьке. Ставил на рассекатель пшенную кашу, изрядно политую душистым подсолнечным маслом, в звонкой кастрюльке, с толстыми аллюминиевыми стенками. Или в двух. Поверх крышки накрывал полотенцем, и - через большой овраг, за набережную, да через поле бежал на Снежку купаться.
Утром, не то, чтобы прохладно, все, словно, бережное, бархатное, звуки дальние, приглушенные, свет, будто пастельный, где холодный фиолет с оранжевым заревом закусился. Месяц белесый, словно стирашкой плохо поработали. Воздух, весь такой.. Свежий такой, речкой, тиной, ракушками и мокрыми шнурками пахнет.
Роса пальцы обжигает, стерня колется, дурнишник в бисеринках весь, только бутылки пластиковые гулко гремят, когда с размаху, да каак.. А водица, все-равно, бодрая! Столько в ней, да на берегу всяких ребяческих пакостей проделано, что другой она быть, совершенно не может.
Когда он прибегал домой, по кухне струился сытный, чуть сладковатый пшенный аромат.
Кашка. Какакашечка. Духовитая, рассыпчатая, да с изюмом. Бывало, с нарезанной мелким кубиком картошкой, или с медом, в качестве десерта.
Свежайшая, горячая, она поспевала к завтраку. Затем, прямо в кастрюльке ехала на работу, где к обеду, вечно голодные пацаны звонко зачищали кастрюльку до последней шкварочки. А если варил пару кастрюлек, то одна оставалась дома под подушкой, - на ужин.
Для разнообразия, была, конечно, и картошка. Мееленькая. Своя.
Сажали ее далеко за городом, куда ехать надо было на автобусе да электричке, потом еще часок, быстрым шагом по большаку, через сосновый лес да поле. Земля, - лесная супесь, удобрений на такую не натаскаешь. Добавляли все, что в лесу или ближайшем поле находили.
Поэтому, и картоха, большей частью, мелкая, что райские яблочки. В кулак целая горсть помещается. Зато, чистая из земли выходила, красная, да желтая, яркая, хоть целуй, залюбуешься!
Дома сварится, сольешь воду, чуть остудишь, и - чистить. Пока кастрюльку этих горошин начистишь. Потом, можно жарить, толченку, или так жрать. В масло подсолнечное макать, да солью крупной посыпать. Да, и без соли, все-равно, вкусно! Еще и картоха, будто, сладковатая. С пещанистой земли, всегда такая.
В то время Мишке было, аккурат четвертак. Зарплату преподам не платили, вот и ушел Михал Иваныч на стройку. И малого на квартиру взял из районного села. Не ради денег, так, по привычке общажной.
Студент Данька Кочет. Может, напишу когда, как он завелся. По приезду, Данечка сразу запихнул в морозилку голенастого брата, все ж, из деревни приехал, хозяйство свое...
Невинное "юное дарование", с прозрачными ресницами, и по-детски распахнутыми светло-голубыми глазами. Взгляд его казался столь же прозрачным и невинным, как и его белая кожа, которую он пользовал многими шампунями, гелями и дезиками.
Тонкий, высокий, с мягкими чертами лица, облаченный в пушистый серый свитер, из которого торчали бледные кисти рук, будто, совершенно лишенные каких-либо мышц.
Он привлекал своей чистотой и непосредственностью, пока общение с ним не вызывало оскомину от непрошибаемого инфантилизма и плохо скрываемого продуманства.
Милые мальчики с "широко распахнутыми", искусные манипуляторы, и хорошо знают, что им нужно. И что от кого им нужно. И что нужно по вечерам, иногда, по утрам, и как правило, через день.
ЙДнем - учеба, щи, да пирожки в студенческом буфете. Вечерами...
А вечерами, уже через месяц, Юное дарование нужно было долго ждать или разыскивать. Мобильных еще не было. Даже у ментов еще не было. А мальчику хотелось разнообразной городской жизни. Разнообразия днем, пока Мишка был на работе, да разнообразия вечером.
Дома-то, картоха, да пшенка, рабочие будни, да редкие гулянки. И никакой культурной программы.
А Данечка... Мишка вспомнил высокого парня, который спешно навстречу и молча "давил косяка". И только то. Даже не поздоровался.
И чего вспомнилось? Картоха да пшенка вспомнилась. Как на работе под хохот, да сплошные хохмы с пацанами уписывали кастрюльку, только ложки звенели...
А в холодильнике у Мишки жила кура. Почти год жила, вместе с Кочетом и с,ехала, когда летние коникулы наступили.
Бывало, зайдут Мишкины родители. Заглянут в холодильник, - цыпа. Значит, все у ребят не плохо. Погрустят - погрустят, да оладушек напекут, чтобы мальчишек порадовать. Сына, да милого Данечку.
Пойду готовить. Куру в овощах, да кастрюльку сладкой каши. С маслом, да изюмом, чтоб, как десерт. И картохи нажарю.
В конце этого опуса следует сказать что-то о важности семейных ценностей, ритуале семейных трапез...
Не скажу. Не имею. Не разделяю.
Хорошо, когда есть из чего, а когда, - для кого, лучше.
...

