Ода Сталину
Когда б я уголь взял для высшей похвалы —
Для радости рисунка непреложной,—
Я б воздух расчертил на хитрые углы
И осторожно и тревожно.
Чтоб настоящее в чертах отозвалось,
В искусстве с дерзостью гранича,
Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось,
Ста сорока народов чтя обычай.
Я б поднял брови малый уголок
И поднял вновь и разрешил иначе:
Знать, Прометей раздул свой уголек,—
Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!
Я б несколько гремучих линий взял,
Все моложавое его тысячелетье,
И мужество улыбкою связал
И развязал в ненапряженном свете,
И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,
Какого не скажу, то выраженье, близясь
К которому, к нему,— вдруг узнаешь отца
И задыхаешься, почуяв мира близость.
И я хочу благодарить холмы,
Что эту кость и эту кисть развили:
Он родился в горах и горечь знал тюрьмы.
Хочу назвать его — не Сталин,— Джугашвили!
Художник, береги и охраняй бойца:
В рост окружи его сырым и синим бором
Вниманья влажного. Не огорчить отца
Недобрым образом иль мыслей недобором,
Художник, помоги тому, кто весь с тобой,
Кто мыслит, чувствует и строит.
Не я и не другой — ему народ родной —
Народ-Гомер хвалу утроит.
Художник, береги и охраняй бойца:
Лес человечества за ним поет, густея,
Само грядущее — дружина мудреца
И слушает его все чаще, все смелее.
Он свесился с трибуны, как с горы,
В бугры голов. Должник сильнее иска,
Могучие глаза решительно добры,
Густая бровь кому-то светит близко,
И я хотел бы стрелкой указать
На твердость рта — отца речей упрямых,
Лепное, сложное, крутое веко — знать,
Работает из миллиона рамок.
Весь — откровенность, весь — признанья медь,
И зоркий слух, не терпящий сурдинки,
На всех готовых жить и умереть
Бегут, играя, хмурые морщинки.
Сжимая уголек, в котором все сошлось,
Рукою жадною одно лишь сходство клича,
Рукою хищною — ловить лишь сходства ось —
Я уголь искрошу, ища его обличья.
Я у него учусь, не для себя учась.
Я у него учусь — к себе не знать пощады,
Несчастья скроют ли большого плана часть,
Я разыщу его в случайностях их чада…
Пусть недостоин я еще иметь друзей,
Пусть не насыщен я и желчью и слезами,
Он все мне чудится в шинели, в картузе,
На чудной площади с счастливыми глазами.
Глазами Сталина раздвинута гора
И вдаль прищурилась равнина.
Как море без морщин, как завтра из вчера —
До солнца борозды от плуга-исполина.
Он улыбается улыбкою жнеца
Рукопожатий в разговоре,
Который начался и длится без конца
На шестиклятвенном просторе.
И каждое гумно и каждая копна
Сильна, убориста, умна — добро живое —
Чудо народное! Да будет жизнь крупна.
Ворочается счастье стержневое.
И шестикратно я в сознаньи берегу,
Свидетель медленный труда, борьбы и жатвы,
Его огромный путь — через тайгу
И ленинский октябрь — до выполненной клятвы.
Уходят вдаль людских голов бугры:
Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят,
Но в книгах ласковых и в играх детворы
Воскресну я сказать, что солнце светит.
Правдивей правды нет, чем искренность бойца:
Для чести и любви, для доблести и стали
Есть имя славное для сжатых губ чтеца —
Его мы слышали и мы его застали.
Разбор стихотворения классика «Мандельштам Осип» — «Ода Сталину»
Анализ стихотворения «Ода Сталину»
Стихотворение Осипа Мандельштама «Ода Сталину» (известное также как «Когда б я уголь взял для высшей похвалы…») — одно из самых сложных и трагических произведений поэта. Написанное в 1937 году, в момент, когда Мандельштам уже был сослан и находился под давлением репрессивной машины, оно парадоксальным образом является попыткой «реабилитации» поэта перед властью. Однако анализ показывает, что это не просто панегирик, а глубокая, амбивалентная и полная скрытых смыслов поэтическая исповедь.
Основные темы и мотивы:
- Тема творчества и поэта: Центральная мысль стихотворения — не столько прославление вождя, сколько размышление о природе искусства. Мандельштам уподобляет себя художнику («Я б уголь взял для высшей похвалы»), который «рисует» Сталина. Процесс творчества мучителен («Я уголь искрошу, ища его обличья»), он требует полной самоотдачи и жертвы.
- Тема исторической судьбы и власти: Сталин предстает не просто как человек, а как титаническая фигура, «сдвинувшая мира ось». Мандельштам использует образы Прометея, Эсхила, Гомера, чтобы поместить героя в вечный контекст мировой истории и культуры.
- Мотив «двойничества» и отчуждения: Пафос стихотворения противоречив. С одной стороны — раболепное желание угодить («Я б рассказал о том…»). С другой — отчетливое отделение себя от героя. Поэт пишет не от лица народа, а от лица художника, который выполняет опасный заказ. Фраза «Я у него учусь, не для себя учась» звучит горько и вымученно.
- Тема жертвы и расплаты: Строки «Недостоин я еще иметь друзей», «несчастья скроют ли большого плана часть» — прямая отсылка к собственному положению ссыльного поэта, который просит о пощаде и признании.
- Трагический финал: Завершение стихотворения — «Воскресну я сказать, что солнце светит» — звучит как вымученная надежда на бессмертие, но не благодаря власти, а вопреки ей, через «книги ласковые и игры детворы».
Художественные особенности:
- Образная система: Ключевой образ — художник с углем. Уголь — символ творческого горения, черновика, но и черноты, мрака эпохи. Мандельштам намеренно огрубляет, «рисунчает» портрет, подчеркивая «густую бровь», «лепное веко», «твердость рта». Это не живописный портрет, а графический набросок, полный внутреннего напряжения.
- Синтаксис и интонация: Стихотворение построено на множестве условных конструкций («Я б взял…», «Я б расчертил…»). Они создают ощущение гипотетичности, нереальности действия. Поэт как будто примеряет на себя роль панегириста, но не может вжиться в нее до конца.
- Рифма и ритм: Разностопный ямб, перекрестная и парная рифмовка создают ощущение внутреннего нерва, дисгармонии, которая скрывается за внешней торжественностью.
Исторический и биографический контекст:
Стихотворение было написано в воронежской ссылке, куда Мандельштам был отправлен после убийства Кирова и скандала с эпиграммой на Сталина («Мы живем, под собою не чуя страны…»). «Ода» — это отчаянная попытка поэта выжить, «покаяться» и вернуться в большую литературу. Однако литературоведы (Н. Струве, М. Гаспаров) сходятся во мнении, что это псевдо-ода. Текст полон «знаков»: поэт называет вождя не Сталин (фамилия, ставшая символом ужаса), а Джугашвили (грузинское происхождение, человеческие черты). Это возвращение герою человеческого, трагического лица («Он родился в горах и горечь знал тюрьмы»), что в контексте 1937 года было вызовом.
Вывод:
«Ода Сталину» — не столько прославление вождя, сколько монолог пленного художника, который говорит с вечностью («Народ-Гомер», «Эсхил»), используя фигуру тирана как предлог для исповеди. Это стихотворение о цене творчества, о страхе и надежде, о невозможности простой правды в эпоху террора. Мандельштам — гений, который даже в акте принудительного восхваления остается поэтом-мучеником, «свидетелем медленным труда, борьбы и жатвы».
Рекомендуемые стихи для прочтения:
- Осип Мандельштам. «Мы живем, под собою не чуя страны…» (Эпиграмма на Сталина, написана за год до «Оды»).
- Борис Пастернак. «В больнице» (Опыт поэтического самопознания и смирения).
- Николай Гумилев. «Молитва мастеров» (Манифест художника-творца).
- Александр Блок. «Двенадцать» (Образ хаоса и рождения нового мира в революции).
- Марина Цветаева. «Поэт и царь» (Размышления о трагической судьбе поэта и власти).
