Стихи Осипа Мандельштама

Холодная весна. Голодный Старый Крым,Как был при Врангеле – такой же виноватый.Овчарки на дворе,– на рубищах заплаты,Такой же серенький, кусающийся дым.Все так же хороша рассеянная даль –Деревья, почками набухшие на малость,Стоят, как пришлые, и возбуждает жалостьАпрельской глупостью украшенный миндаль. Природа своего не узнает лица,А тени страшные – Украины, Кубани…На войлочной земле голодные крестьянеКалитку стерегут, не трогая кольца.

Мне жалко, что теперь зимаИ комаров не слышно в домеНо ты напомнила самаО легкомысленной соломе. Стрекозы вьются в синеве,И ласточкой кружится мода,Корзиночка на головеИли напыщенная ода? Советовать я не берусь,И бесполезны отговорки,Но взбитых сливок вечен вкусИ запах апельсинной корки. Ты все толкуешь наобум,От этого ничуть не хуже,Что делать, самый нежный умВесь помещается снаружи. И ты пытаешься желтокВзбивать рассерженною ложкой.Он побелел, он изнемог,И все-таки еще немножко. И право, не твоя вина,Зачем оценки и изнанки?Ты как нарочно созданаДля комедийной перебранки. В тебе все дразнит, все поет,Как итальянская рулада.И маленький вишневый ротСухого просит винограда. Так не старайся быть умней,В тебе все прихоть, все минута.И тень от шапочки твоей —Венецианская баута.

— Как этих покрывал и этого убораМне пышность тяжела средь моего позора! — Будет в каменной ТрезенеЗнаменитая беда,Царской лестницы ступениПокраснеют от стыда И для матери влюбленнойСолнце черное взойдет. — О, если б ненависть в груди моей кипела —Но, видите, само признанье с уст слетело. — Черным пламенем Федра горитСреди белого дняПогребальный факел чадитСреди белого дня.Бойся матери, ты, Ипполит:Федра — ночь — тебя сторожитСреди белого дня. — Любовью черною я солнце запятнала… — Мы боимся, мы не смеемГорю царскому помочь.Уязвленная ТезеемНа него напала ночь.Мы же, песнью похороннойПровожая мертвых в дом,Страсти дикой и бессоннойСолнце черное уймем.

Когда, соломинка, не спишь в огромной спальнеИ ждешь, бессонная, чтоб, важен и высок,Спокойной тяжестью,— что может быть печальней.—На веки чуткие спустился потолок, Соломка звонкая, соломинка сухая,Всю смерть ты выпила и сделалась нежней,Сломалась милая соломка неживая,Не Саломея, нет, соломинка скорей. В часы бессонницы предметы тяжелее,Как будто меньше их — такая тишина,Мерцают в зеркале подушки, чуть белея,И в круглом омуте кровать отражена. Нет, не соломинка в торжественном атласе,В огромной комнате, над черною Невой,Двенадцать месяцев поют о смертном часе,Струится в воздухе лед бледно-голубой. Декабрь торжественный струит свое дыханье,Как будто в комнате тяжелая Нева.Нет, не соломинка, Лигейя, умиранье,—Я научился вам, блаженные слова.

Не спрашивай: ты знаешь,Что нежность безотчетнаИ как ты называешьМой трепет — все равно; И для чего признанье,Когда бесповоротноМое существованьеТобою решено? Дай руку мне. Что страсти?Танцующие змеи.И таинство их власти —Убийственный магнит! И змей тревожный танецОстановить не смея,Я созерцаю глянецДевических ланит.

И поныне на АфонеДрево чудное растет,На крутом зеленом склонеИмя божие поет. В каждой радуются кельеИмябожцы-мужики:Слово — чистое веселье,Исцеленье от тоски! Всенародно, громогласноЧернецы осуждены,Но от ереси прекраснойМы спасаться не должны. Каждый раз, когда мы любим,Мы в нее впадаем вновь.Безымянную мы губим,Вместе с именем, любовь.

Я изучил науку расставаньяВ простоволосых жалобах ночных.Жуют волы, и длится ожиданье,Последний час вигилий городских;И чту обряд той петушиной ночи,Когда, подняв дорожной скорби груз,Глядели в даль заплаканные очиИ женский плач мешался с пеньем муз. Кто может знать при слове расставанье —Какая нам разлука предстоит?Что нам сулит петушье восклицанье,Когда огонь в акрополе горит?И на заре какой-то новой жизни,Когда в сенях лениво вол жует,Зачем петух, глашатай новой жизни,На городской стене крылами бьет? И я люблю обыкновенье пряжи:Снует челнок, веретено жужжит.Смотри: навстречу, словно пух лебяжий,Уже босая Делия летит!О, нашей жизни скудная основа,Куда как беден радости язык!Все было встарь, все повторится снова,И сладок нам лишь узнаванья миг. Да будет так: прозрачная фигуркаНа чистом блюде глиняном лежит,Как беличья распластанная шкурка,Склонясь над воском, девушка глядит.Не нам гадать о греческом Эребе,Для женщин воск, что для мужчины медь.Нам только в битвах выпадает жребий,А им дано, гадая, умереть.

Чуть мерцает призрачная сцена,Хоры слабые теней,Захлестнула шелком МельпоменаОкна храмины своей.Черным табором стоят кареты,На дворе мороз трещит,Все космато — люди и предметы,И горячий снег хрустит. Понемногу челядь разбираетШуб медвежьих вороха.В суматохе бабочка летает.Розу кутают в меха.Модной пестряди, кружки и мошки,Театральный легкий жар,А на улице мигают плошкиИ тяжелый валит пар. Кучера измаялись от крика,И храпит и дышит тьма.Ничего, голубка, Эвридика,Что у нас студеная зима.Слаще пенья итальянской речиДля меня родной язык,Ибо в нем таинственно лепечетЧужеземных арф родник. Пахнет дымом бедная овчинаОт сугроба улица черна.Из блаженного, певучего притинаК нам летит бессмертная весна,Чтобы вечно ария звучала:«Ты вернешься на зеленые луга»,И живая ласточка упалаНа горячие снега.

Я в хоровод теней, топтавших нежный луг,С певучим именем вмешался,Но всё растаяло, и только слабый звукВ туманной памяти остался.Сначала думал я, что имя — серафим,И тела легкого дичился,Немного дней прошло, и я смешался с нимИ в милой тени растворился.И снова яблоня теряет дикий плод,И тайный образ мне мелькает,И богохульствует, и сам себя клянет,И угли ревности глотает.А счастье катится, как обруч золотой,Чужую волю исполняя,И ты гоняешься за легкою весной,Ладонью воздух рассекая.И так устроено, что не выходим мыИз заколдованного круга;Земли девической упругие холмыЛежат спеленатые туго.

Я буду метаться по табору улицы темнойЗа веткой черемухи в черной рессорной карете,За капором снега, за вечным, за мельничным шумом… Я только запомнил каштановых прядей осечки,Придымленных горечью, нет — с муравьинойкислинкой, От них на губах остается янтарная сухость. В такие минуты и воздух мне кажется карим,И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой,И то, что я знаю о яблочной, розовой коже… Но все же скрипели извозчичьих санок полозья,В плетенку рогожи глядели колючие звезды,И били вразрядку копыта по клавишам мерзлым. И только и свету, что в звездной колючей неправде,А жизнь проплывет театрального капора пеной;И некому молвить: «Из табора улицы темной…»

Твоим узким плечам под бичами краснеть,Под бичами краснеть, на морозе гореть. Твоим детским рукам утюги поднимать,Утюги поднимать да веревки вязать. Твоим нежным ногам по стеклу босиком,По стеклу босиком да кровавым песком… Ну, а мне за тебя черной свечкой гореть,Черной свечкой гореть да молиться не сметь.

Заснула чернь. Зияет площадь аркой.Луной облита бронзовая дверь.Здесь Арлекин вздыхал о славе яркой,И Александра здесь замучил Зверь. Курантов бой и тени государей:Россия, ты — на камне и крови-Участвовать в твоей железной кареХоть тяжестью меня благослови!

Когда в далекую КореюКатился русский золотой,Я убегал в оранжерею,Держа ириску за щекой. Была пора смешливой бульбыИ щитовидной железы,Была пора Тараса БульбыИ наступающей грозы. Самоуправство, своевольство,Поход троянского коня,А над поленницей посольствоЭфира, солнца и огня. Был от поленьев воздух жирен,Как гусеница, на дворе,И Петропавловску-ЦусимеУра на дровяной горе… К царевичу младому ХлоруИ — Господи благослови! —Как мы в высоких голенищахЗа хлороформом в гору шли. Я пережил того подростка,И широка моя стезя —Другие сны, другие гнезда,Но не разбойничать нельзя.

Императорский виссонИ моторов колесницы, —В черном омуте столицыСтолпник-ангел вознесен. В темной арке, как пловцы,Исчезают пешеходы,И на площади, как воды,Глухо плещутся торцы. Только там, где твердь светла,Черно-желтый лоскут злится,Словно в воздухе струитсяЖелчь двуглавого орла.

Ночь. Дорога. Сон первичныйСоблазнителен и нов…Что мне снится? РукавичныйСнегом пышущий Тамбов,Или Цны — реки обычной —Белый, белый, бел — покров? Или я в полях совхозных —Воздух в рот, и жизнь берет,Солнц подсолнечника грозныхПрямо в очи оборот?Кроме хлеба, кроме домаСнится мне глубокий сон:Трудодень, подъятый дремой,Превратился в синий Дон… Анна, Россошь и Гремячье —Процветут их имена, —Белизна снегов гагачьяИз вагонного окна!…

В разноголосице девического хораВсе церкви нежные поют на голос свой,И в дугах каменных Успенского собораМне брови чудятся, высокие, дугой. И с укрепленного архангелами валаЯ город озирал на чудной высоте.В стенах Акрополя печаль меня снедалаПо русском имени и русской красоте. Не диво ль дивное, что вертоград нам снится,Где голуби в горячей синеве,Что православные крюки поет черница:Успенье нежное — Флоренция в Москве. И пятиглавые московские соборыС их итальянскою и русскою душойНапоминают мне явление Авроры,Но с русским именем и в шубке меховой.

Эта область в темноводье —Хляби хлеба, гроз ведро —Не дворянское угодье —Океанское ядро.Я люблю ее рисунок —Он на Африку похож.Дайте свет-прозрачных лунокНа фанере не сочтешь.— Анна, Россошь и Гремячье, —Я твержу их имена,Белизна снегов гагачьяИз вагонного окна. Я кружил в полях совхозных —Полон воздуха был рот,Солнц подсолнечника грозныхПрямо в очи оборот.Въехал ночью в рукавичный,Снегом пышущий Тамбов,Видел Цны — реки обычной —Белый-белый бел-покров.Трудодень земли знакомойЯ запомнил навсегда, Воробьевского райкомаНе забуду никогда. Где я? Что со мной дурного?Степь беззимняя гола.Это мачеха Кольцова,Шутишь: родина щегла!Только города немогоВ гололедицу обзор,Только чайника ночногоСам с собою разговор…В гуще воздуха степногоПерекличка поездовДа украинская моваИх растянутых гудков.

В Петербурге мы сойдемся снова,Словно солнце мы похоронили в нем,И блаженное, бессмысленное словоВ первый раз произнесем. В черном бархате советской ночи,В бархате всемирной пустоты,Все поют блаженных жен родные очи,Все цветут бессмертные цветы. Дикой кошкой горбится столица,На мосту патруль стоит,Только злой мотор во мгле промчитсяИ кукушкой прокричит. Мне не надо пропуска ночного,Часовых я не боюсь:За блаженное, бессмысленное словоЯ в ночи советской помолюсь.

I Чтобы вылечить и вымытьСтарый примус золотой,У него головку снимутИ нальют его водой. Медник, доктор примусиный,Примус вылечит больной:Кормит свежим керосином,Чистит тонкою иглой. II – Очень люблю я белье,С белой рубашкой дружу,Как погляжу на нее –Глажу, утюжу, скольжу.Если б вы знали, как мнеБольно стоять на огне! III – Мне, сырому, неученому,Простоквашей стать легко,–Говорило кипяченомуСырое молоко. А кипяченоеОтвечает нежненько:– Я совсем не неженка,У меня есть пенка! IV – В самоваре, и в стакане,И в кувшине, и в графинеВся вода из крана.Не разбей стакана.– А водопроводГдеводуберет? V Курицы-красавицы пришли к спесивым павам:– Дайте нам хоть перышко, на радостях: кудах!– Вот еще!Куда вы там?Подумайте: куда вам?Мы вам не товарищи: подумаешь! кудах! VI Сахарная головаНи жива ни мертва –Заварили свежий чай:К нему сахар подавай! VII Плачет телефон в квартире –Две минуты, три, четыре.Замолчал и очень зол:Ах, никто не подошел. – Значит, я совсем не нужен,Я обижен, я простужен:Телефоны-старики –Те поймут мои звонки! VIII – Если хочешь, тронь –Чуть тепла ладонь:Я электричество – холодный огонь. Тонок уголек,Волоском завит:Лампочка стеклянная не греет, а горит. IX Бушевала синица:В море негде напиться – И большая волна,И вода солона; А вода не простая,А всегда голубая… Как-нибудь обойдусь –Лучше дома напьюсь! X Принесли дрова на кухню,Как вязанка на пол бухнет,Как рассыплется она –И береза и сосна,–Чтобы жарко было в кухне,Чтоб плита была красна. XI Это мальчик-рисовальщик,Покраснел он до ушей,Потому что не умеетОн чинить карандашей.Искрошились.Еле-елезаострились.Похудели.И взмолилися они:– Отпусти нас, не чини! XII Рассыпаются горохомТелефонные звонки,Но на кухне слышат плохоУтюги и котелки.И кастрюли глуховаты –Но они не виноваты:Виноват открытый кран –Он шумит, как барабан. XIII Что ты прячешься, фотограф,Что завесился платком? Вылезай, снимай скорее,Будешь прятаться потом. Только страусы в пустынеПрячут голову в крыло. Эй, фотограф! НеприличноСпать, когда совсем светло! XIV Покупали скрипачиНа базаре калачи,И достались в перебранкеТрубачам одни баранки.

Жили в парке два трамвая:Клик и Трам.Выходили они вместеПо утрам. Улица-красавица, всем трамваям мать,Любит электричеством весело моргать.Улица-красавица, всем трамваям мать,Выслала метельщиков рельсы подметать. От стука и звона у каждого стыкаНа рельсах болела площадка у Клика.Под вечер слипались его фонари:Забыл он свой номер — не пятый, не третий…Смеются над Кликом извозчик и дети:— Вот сонный трамвай, посмотри! — Скажи мне, кондуктор, скажи мне, вожатый,Где брат мой двоюродный Трам?Его я всегда узнаю по глазам,По красной площадке и спинке горбатой. Начиналась улица у пяти углов,А кончалась улица у больших садов.Вся она истоптана крепко лошадьми,Вся она исхожена дочерна людьми.Рельсы серебристые выслала вперед.Клика долго не было: что он не идет? Кто там смотрит фонарями в темноту?Это Клик остановился на мосту,И слезятся разноцветные огни:— Эй, вожатый, я устал, домой гони! А Трам швырк-шварк —Рассыпает фейерверк;А Трам не хочет в парк,Громыхает громче всех. На вокзальной башне светятКруглолицые часы,Ходят стрелки по тарелке,Словно черные усы. Здесь трамваи словно гусиПоворачиваются.Трам с товарищами вместеОколачивается. — Вот летит автомобиль-грузовик —Мне не страшно. Я трамвай. Я привык.Но скажите, где мой брат, где мой Клик?— Мы не знаем ничего,Не видали мы его. — Я спрошу у лошадей, лошадей,Проходил ли здесь трамвай-ротозей,Сразу видно — молодой, всех глупей.— Мы не знаем ничего,Не видали мы его. — Ты скажи, семиэтажныйКаменный глазастый дом,Всеми окнами ты видишьНа три улицы кругом,Не слыхал ли ты о Клике,О трамвае молодом? Дом ответил очень зло:— Много здесь таких прошло. — Вы, друзья-автомобили,Очень вежливый народИ всегда-всегда трамваиПропускаете вперед,Расскажите мне о Клике,О трамвае-горемыке,О двоюродном моемС бледно-розовым огнем. — Видели, видели и не обидели.Стоит на площади — и всех глупей:Один глаз розовый, другой темней. — Возьми мою руку, вожатый, возьми,Поедем к нему поскорее;С чужими он там говорит лошадьми,Моложе он всех и глупее.Поедем к нему и найдем его там. И Клика находит на площади Трам.И сказал трамвай трамваю:— По тебе я, Клик, скучаю,Я услышать очень рад,Как звонки твои звенят.Где же розовый твой глаз? Он ослеп.Я возьму тебя сейчас на прицеп:Ты моложе — так ступай на прицеп!

Дутые-надутые шары-пустомелиРазноцветным облаком на ниточке висели,Баловали-плавали, друг друга толкали,Своего меньшого брата затирали. – Беда мне, зеленому, от шара-буяна,От страшного красного шара-голована.Я шар-недоумок, я шар-несмышленыш,Приемыш зеленый, глупый найденыш. – А нитка мояТоньше паутинки,И на коже у меняНи одной морщинки. Увидела шарШарманка-хрипучка:– Пойдем на бульварЗа белою тучкой:И мне веселей,И вам будет лучше. На вербе черноОт разной забавы.Гуляют шары –Надутые павы. На всех продавцовНе хватит копеек:Пять тысяч скворцов,Пятьсот канареек. Идет голованРядами, рядами.Ныряет буянЛарями, ларями. – Эх, голуби-шарыНа белой нитке,Распродам я вас, шары,Буду не в убытке! Говорят шары лиловые:– Мы не пряники медовые,Мы на ниточке дрожим,Захотим — и улетим. А мальчик пошел,Свистульку купил,Он пряники ест,Другим раздает. Пришел, поглядел.Приманка какая:На нитке дрожитСварливая стая.У него у самогоГолова большая! Топорщатся, пыжатся шары наливные —Лиловые, красные и голубые:– Возьми нас, пожалуйста, если не жалко,Мы ходим не попросту, а вперевалку. Вот плавает шарС огнем горделивым,Вот балует шарС павлиньим отливом,А вот найденыш,Зеленый несмышленыш! – Снимайте зеленый,Давайте мне с ниткой.Чего тебе, глупому,Ползать улиткой?Лети на здоровьеС белою ниткой! На Вербе черноОт разной забавы.Гуляют шары,Надутые павы.Идет голованРядами, рядами,Ныряет буянЛарями, ларями.

Подойди ко мне поближе,Крепче ногу ставь сюда,У тебя ботинок рыжий,Не годится никуда. Я его почищу кремом,Черной бархаткой натру,Чтобы желтым стал совсем он,Словно солнце поутру.

– Мне, автомобилищу, чего бы не забыть еще?Вычистили, вымыли, бензином напоили.Хочется мешки возить. Хочется пыхтеть еще.Шины мои толстые – я слон автомобилий. Что-то мне не терпится –Накопилась силища,Накопилась силища –Я автомобилище. Ну-ка покатаю я охапку пионеров!

Полотер руками машет,Будто он вприсядку пляшет.Говорит, что он пришелНатереть мастикой пол. Будет шаркать, будет прыгать,Лить мастику, мебель двигать.И всегда плясать должныПолотеры-шаркуны.

Мы сегодня увидалиГородок внутри рояля.Целый город костяной,Молотки стоят горой. Блещут струны жаром солнца,Всюду мягкие суконца,Что ни улица — струнаВ этом городе видна.