Всадник из льда

В пустыне холода и сна

Влачился всадник на кобыле белой,

А с неба освещала путь Луна

Далекой на этом полотне из тени.

 

Прикован к своему живому трону

Могучей силой абсолютного нуля;

Пробил синевшие доспехи

В груди зияющий осколок льда

 

Глаза не видели дороги:

В них лишь читалась пустота,

Сквозь дюны снежною пустыни

Вела его кобыла в никуда

 

Чертило след его искусное копье,

Периодично звякая об стремя и ремни;

Рука закованная инием и льдом

Держала тащившееся острие…

 

И в спину подгоняет вьюга,

На ухо шепчет новости и сплетни

Его извечная холодная подруга,

Хранящая секреты грез и бедствий

 

И вот, в пучине горизонта

Вдруг появился бледный силуэт:

На фоне восставало солнце

Нача’лся непредвещанный рассвет!

 

Луч павший на осколок-сердце

Рассеян был и отражен;

Кобыла захрипела, ослепившись светом,

И отвернулась головой.

 

Вдруг силуэт преобразился:

Шла дева полностью нагой;

А всадник медленно остановился,

Чуть приподняв свой взгляд слепой.

 

Прекрасна дева иссияла:

Лёд таял под ее ногами,

Улыбкой путь свой освещала,

Ступая с распростертыми руками.

 

Тьма постепенно отступала:

Свет исходил от девичьих зениц,

Кобыла всадника истошно ржала,

Вой вьюги заглушили песни птиц;

 

И вот, в свои права вступает день!

Везде вздыхает мокрая земля.

Под лошадью лишь снег остался тлеть,

А под одеждами стекают слёзы льда.

 

Изящным шагом семеня

Подплыла милая девица,

Открывши алые уста

И вторила поющим птицам.

 

И с первых слов спокойнее кобыла;

Аккомпанементом стукает капель,

Сидящего с концами разбудило

И морок ночи вдалеке теперь!

 

Глубок и страшен был тот долгий сон,

Но вот пред ним явился луч надежды

Хотел сказать - но не вырывался даже стон;

Тянули вниз его намокшие одежды.

 

Вдруг в разум въелся жуткий страх

По телу дрожью зябкою прошёлся,

Отдалось эхом в недвижимых руках:

Орудие над девою вознес он.

 

И как палач, толкнула руку вьюга,

Мгновение и песня прервалась

Слеза по щечке пробежала

Из ротика печально вылетело «ах».

 

Упала на колени дева.

Отдёрнул руку всадник от копья;

Вдруг что-то хрустнуло, и сразу

От трона снежного оторвана нога.

 

Чуть робко повернулся пробужденный,

Вновь двинулась его рука:

Снимал доспех водой отяжеленный,

И зрели вновь его глаза!

 

Бранится скиталец на кобыле,

Одежды в гневе посрывал,

Узрев что натворил под грезами дурными,

Он подле девы на колено пал.

 

Прижал к себе небес творенье,

Издал протяжный горя стон:

Прокляв своё слепящее забвенье

И то что разума лишен!

 

И вновь подкрадывалась вьюга,

Свистела на ухо ему «пустяк!».

Тот обернулся полукругом

Пронзающе глядя во мрак.

 

Оскалил зубы, прокричал проклятье,

Швырнул навстречу холоду доспех,

Сломал древко копья, прося у смерти

Еще немного что б услышать песнь

 

Не вняла клятая карга,

И Бог ему в тот час не внемлил,

Тогда же вытащил остатки от копья

Из девы, что закинув голову немела

 

И вырвал из груди своей осколок:

Кроваво-красным засиял тот на лучах;

С слезами, криком и собрав всю волю

Вложил в нее преодолев себя!

 

В мгновение та охладела будто труп,

Но сразу дрогнула и хрипло задышала,

Наверно этим приговором высший суд

Считал что это будет его карой!

 

Вокруг вновь ночь, и всюду льды и белые снега,

Мороз колол как истязатель жертву,

Затмили тучи сияющие небеса,

Как-будто отобрав с остатками надежду

 

В который раз подкрадывалась вьюга

Хихикая и шукая ветрами,

И знал уж всадник: не за ним подруга,

За той что умертвил своими же руками…

 

Прижал к себе еле дышавшую богиню,

Крича хулу ветрам холодным,

Обвёл снегами занесённую пустыню

Печальным взглядом полным скорби,

 

И вдруг просящий был услышан:

Столпом прорезались лучи сквозь тьму,

Вой вьюги перешёл в визг крысы,

И жаром окатило снежную тайгу

 

Вторым походом грянула весна:

Песнь птиц была победным кличем,

Незримой армией топила та снега,

И разгоняла тучи над пустыней

 

Кобыла же иссохла; пеплом плоть слетела,

Скелет упал на гладь натопленной воды,

Седло намокло и сразу разложилось,

Последний раз пробрякали ее уздцы,

 

Минуло прошлое, в воде все растворилось:

Одежды, горечь, боль утрат;

И бытие как по щелчку преобразилось:

Но помнит всё немая синя гладь…

 

На камне двое посредь океана:

В бессилии сидит один, прижав к груди

Другую, что на грани, умирала,

Но тот осколок чудом жизнь продлил.

 

И дева, руку бледную подняв

За шею всадника легонько приобняла,

И дрогнув, онемела навсегда,

С улыбкой нежной и усталой..

 

Он стиснул зубы, труп прижав

К груди, надеясь хоть немного получить

Того пьянящего тепла

Которым возвращен был в жизнь!

 

И тишь проводит траур в мире;

Молчали ситцевые небеса,

Из далека, где вьюга рыщет

Несется злобная молва…

 

***

По сей уж день сидит страдалец

И зрит куда-то в океан;

И знает про него любой скиталец,

Моряк, ведун и шарлатан.

 

***

Момент явления немого глагола

Рождает смысл тот что передастся навсегда;

Умы куются: за знанием того былого

Преображается грядущей жизни гладь.